|
Словно сова. — Чего тебе? Коньяку? Вот же телепат! — Коньяку. — Я потупился. Видеть его лицо, вывернутое на сто восемьдесят градусов, было невыносимо. Больше всего меня коробило почему-то от зрелища лежащей на плече бороды. — Бери. — В живот мне ткнулась бутылка, я обеими руками прижал ее к себе. — Сыру не осталось. — Угу, — сказал я. — Насрать. Я есть не хочу. Да и выпить не особо. Заснуть бы. — Заснешь, — пообещал Сулейман. Растолкал он меня раным-рано. Голова гудела, но скорей от недосыпа. Похмельные мучения меня обычно минуют. До сих пор миновали. Возможно, я просто ни разу не напивался по-настоящему. — Быстро умывайся и сразу ко мне. — Кофе будет? — Обязательно. — Судя по его довольной роже, ночное бодрствование оказалось плодотворным. — Кофе, круассаны, камамбер и рошфор. Все, что вы, французы, любите на завтрак. — Да какой я, к лешему, француз… — И то верно. — Тогда — квашеная капуста, гречка и квас. — Эфенди, — тоскливо сказал я. — За последние двое суток мне удалось проспать в общей сложности часа этак четыре. Поэтому чувство юмора атрофировалось у меня полностью. Если про кашу и квас — шутка, считайте, что я рассмеялся. Если же серьезная альтернатива кофе и круассанам, то пусть лучше будут все-таки круассаны. С шоколадным кремом. — Гы, — довольно сказал Сулейман. — В смысле: бьен[14 - Хорошо (фр.).]. Слегка посвежевший после холодного умывания, я вошел в кабинет, неся в опущенной руке остатки «Борисфена». Никаких следов ночных безобразий. На кофейном столике парит огромная джезва, стоят корзиночка с рогаликами, масленка, кувшинчик для сливок, розетка с колотым сахаром. Две чашки, два блюдца, две ложечки. На масленке — весь изукрашенный бухарский нож, давний предмет завистливых воздыханий Железного Хромца Убеева. За столиком, сложив ноги по-турецки, восседает радушно жмурящийся Сулейман Куман эль Бахлы ибн Маймун и прочая и прочая. Расчесанная шелкова бородушка — во всю грудь. Кудрявится. — Садись, дорогой, немножко кушай, пожалуйста. Я опустился на пушистый, как шуба персидского кота, ковер, поерзал, устраиваясь, и принялся молча есть. Раз у шефа прорезался акцент, значит, дела наши на мази. Ну и замечательно. — Зачем ты принес сюда это жалкое пойло? — Он потыкал пальцем в коньяк. — В кофе накапаю. — Убери, пожалуйста. Неужели мы лучше не найдем? Вот, посмотри, — он жестом факира сунул руку под халат, — «Камю». Очень неплохой «Камю». Почти твой ровесник. Семнадцать лет выдержки и куча регалий. А вообще-то, к спиртному привыкать не стоит. Даже в малых дозах. Обе бутылки растаяли в воздухе. Я обреченно вздохнул. Сулейман налил себе кофе, закатывая от удовольствия глаза, сделал первый крошечный глоток. Пряча усмешку, покосился на меня и пробормотал: «Шарман!» Я сосредоточенно лопал рогалик. Когда его чашка опустела (я приканчивал вторую), он несколько раздраженно поинтересовался: — Э, дорогой, разве тебе совсем не интересно, чем старый ифрит занимался, пока ты там храпел во всю ивановскую? — Помнится, не мое это дело. — Ах, ах, какой обидчивый юноша, да? — Нет, эфенди, — сказал я. — Просто мне действительно не хочется знать подробностей. |
