Теперь мать с утра до ночи пекла пирожки, продавая их вокзальному ресторану, и это давало хоть какую то возможность семье сводить концы с концами. Еще совсем недавно столь радужно вырисовывавшаяся, казавшаяся столь близкой красочная картина блестящего будущего, то бишь триумфального поступления в престижный алма атинский, а то и московский вуз, внезапно померкла, скукожилась, отдалилась и превратилась во что то невнятное, непостижимо далёкое и недоступное.

Шедшая на золотую медаль круглая отличница, она должна была срочно перейти в заочную школу и пойти работать официанткой всё в тот же привокзальный ресторан, где за три истекшие недели успела насмотреться всего – от торговли краденым и наркотой до самого настоящего убийства.

Там же, в злополучном этом ресторане, где она с двумя подружками устроила праздничный ужин, и возникла давеча шальная идея у подгулявших молодых, сидевших по соседству казахов выследить эту голубоглазую тоненькую девушку и справедливо наказать за чрезмерную гордость и недоступность.

Новой волной прокатилась по всему телу боль, шедшая от кисти левой руки, которую цепко сжимал, зачем то еще выворачивая при этом, самый младший из них, по виду то ли её ровесник, то ли малость постарше. Усатый повернулся к нему, проговорил что то, отобрал у него её мёртвую руку и легонько подтолкнул младшего в спину, уступая ему очередь.

Младший сглотнул слюну, зачем то поспешно огляделся вокруг. Все смотрели на него, ждали с усмешкой. Подбадривающе кивнул ему крепко держащий правую руку низкорослый и бритоголовый. В тёмной дыре его рта ярко блеснула при этом золотая фикса.

Младший приободрился и решительно спустил штаны.

В голубоватом тумане, в котором она сейчас пребывала, что то вновь ожило, замаячило тёмным силуэтом и опять тяжело навалилось на неё, обдавая резким запахом водки и лука.

Её тут же замутило, туман сгустился ещё сильнее, всё в нём мешалось – спорадически выдвигающаяся из него голова младшего, повисшая высоко над нею широкая ухмылка вихрастого, с правого боку нестерпимым блеском режущая глаза золотая фикса бритоголового.

У младшего, однако, что то не ладилось. Он откровенно нервничал, быстро и коротко дышал, злобно тискал её маленькие груди, судорожно сжимал свои ягодицы. То ли от волнения, то ли от неумения он в какой то момент излишне напрягся, в результате чего неожиданно раздался резкий звучок лопнувшего воздушного шарика, и воздух наполнился едкой нестерпимой вонью.

Невинное это происшествие необыкновенно развеселило его товарищей, особенно заходился в смехе бритоголовый, обнаруживший при этом в глубине рта вторую золотую фиксу.

Густой голубой туман, царивший вокруг, резал ей глаза. Вонь, перемешавшаяся с водкой и луком, навалилась на неё, плотно забила нос, рот, лезла внутрь.

Она почувствовала, как что то рвётся из неё наружу. Она попыталась было сглотнуть, но, не в силах больше сдерживаться, открыла рот и извергла содержимое прямо в лицо юного насильника, продолжающего свои безуспешные попытки. Тот резко отпрянул, бешено ругаясь, стал краем рубашки вытирать рвоту с лица. Бритоголовый с фиксами пришёл от этого зрелища в такой неизмеримый восторг, что даже выпустил от смеха её руку.

Она попыталась было воспользоваться этим, прикрыть освободившейся рукой осквернённый рот, но вихрастый не дал ей этого сделать. Всё с той же широкой застывшей ухмылкой он неспешно надвинулся на неё и сильно, с оттяжкой ударил её по лицу.

Голова её безвольно мотнулась, голубой туман окончательно сгустился, почернел и стал разваливаться на куски.

Вихрастый тщательно вытер испачканную руку о её разорванное платье и только потом лениво взглянул на девушку.

Она не двигалась, на грязном лице её застыло странное недоумённое выражение.

Оно не изменилось и три часа спустя, когда её случайно нашли там же, около стройки, на куче строительного мусора.