— Я больная, да? — спросила она шепотом.

— Да, золотая моя, но тебе теперь лучше… Что у тебя болит, единственная?

— Голова… голова горит… камни в голове…

— Это пройдет… пройдет… ты выздоровеешь… будешь моей…

Она пошевелилась, подняла на него глаза, спросила:

— Ты любишь меня… любишь?

— Люблю, единственная… больше жизни… Не шевелись, лежи спокойно.

— Ты любишь меня? Ты будешь счастлив? Ты… ничего не знаешь… я убью тебя… Вальди… Вальди…

На ее глаза навернулись слезы. Вальдемар прижал ее к себе:

— Успокойся, верь мне… не верь им… не вспоминай об этом… все будет хорошо… мы оба будем счастливы… очень, Стефа…

Она улыбнулась:

— Это хорошо… хорошо…

Сознание, казалось, покидало ее, она посмотрела замутненными глазами:

— Вальди, я прокаженная! А ты не знаешь?.. я прокаженная, несчастный! Берегись!

Она стала бредить.

Вальдемар отошел, уступая место профессору:

— Боже! Она только что со мной разговаривала!

— Долго?

— Пару минут…

Доктор задумался.

Ночью приехал знаменитый врач из Пешта, утром — два других. Начались долгие консилиумы. Майорат рассказал врачам о письмах, и они очень встревожились. Несмотря на все предпринимаемые меры, на все старания, болезнь не отступала. Каждый новый день увеличивал страдания больной, каждая ночь возбуждала в окружавших ее страшную тревогу. Все усилия выглядели тщетными. Однако Вальдемар не терял энергии и надежды. Приехали знаменитые врачи из Петербурга, Кракова и Вены. Утром в четверг приехал вызванный Вальдемаром домашний врач княгини Подгорецкой. Вслед за ним вечерним поездом прибыли пан Мачей и панна Рита. И в Обронном, и в Слодковцах уже знали от Брохвича о болезни Стефы и отложили выезд в Варшаву. Несколько раз они телеграфировали в Ручаев, но никто им не отвечал. Вызов врача княгини перепугал всех. Эта телеграмма застала пана Мачея в Обронном. Недолго думая, он выехал вместе с панной Ритой. Во всей округе знали о случившемся. В Глембовичах словно мгла окутала и замок, и слуг. Брохвич ездил из Слодковиц в Обронное мрачный, как туча.

Стефе становилось все хуже. Она беспрестанно бредила, не узнавала ни пана Мачея, ни панну Риту. Только раз произнесла внятно, глядя в угол, где никого не было:

— Хорошо, бабушка… я отдам дневник дедушке… отдам…

Пан Мачей навсегда запомнил эти слова.

В пятницу вечером Стефа ненадолго пришла в сознание, посмотрела широко открытыми глазами на стоявших у ее постели и прошептала:

— Вы все меня любите, да? Пан Мачей склонился к ней:

— Дитя мое… это я… дедушка… И Вальди здесь… Ты нас узнаешь?

— Узнаю. Вальди уже давно возле меня. И Рита здесь?

Она подняла глаза, словно ища Шелижанскую взглядом.

Панна Рита подошла и поцеловала ее руку:

— Я здесь, дорогая, здесь…

— А мама? Папа? Где Юрек и Зося? Всех хочу…

Зоська уже спала, но Юрек, утирая глаза кулаками, с плачем упал на колени перед постелью.

Вальдемар нетерпеливо отодвинул его — Стефа была утомлена. Пан Рудецкий хотел вообще вывести Юрека из комнаты, но мальчик забился в угол и присел там на корточках, захлебываясь слезами.

— Почему он плачет? — спросила Стефа словно бы равнодушно.

Никто ей не ответил.