Из ступора меня вывел встревоженный и, кажется, далеко не первый оклик Абдуллы. Прежде чем позвать в пещеру нашего верного слугу – а тем более дотошного репортера, – я наскоро обследовала останки.

Голова была цела, на теле ни признаков ранения, ни крови. Я заставила себя приподнять ломкую прядь волос. Посреди загорелого, без единой царапины лба темнело засохшее пятно краски – грубое изображение змеи. Символ власти фараона.

Тело Армадейла перенесли в Баскервиль-холл, что само по себе не составило труда (по прямой, а не кругами, как водил шельмец Али Хасан, до пещеры было ходу пятнадцать минут). Проблема заключалась в том, что суеверные арабы боялись приблизиться к покойнику. Я давно знала этих людей и как будто пользовалась их уважением, но даже мне понадобилось немало времени и цицероновское красноречие, чтобы убедить друзей Абдуллы взяться за ручки самодельных носилок. Из сарая, где мы решили пока спрятать тело, бедняги вылетели пулей, точно удирали от самого сатаны. Али Хасан презрительно усмехнулся.

– Эти больше к пещере не подойдут, – процедил он. – Даже таким глупцам хватает ума бояться мертвецов.

– Тебе вот, жаль, не хватает. – Я протянула деньги. – Бери. За сегодняшние фокусы стоило бы лишить тебя награды, но я не привыкла нарушать обещания. А напоследок советую запомнить: сунешься в гробницу – нашлю на тебя гнев богини Секхмет!

Али Хасан завопил, изошел стенаниями и не успокоился, пока не увидел у собственного носа гигантский сжатый кулак.

– Пойду к своим людям, госпожа, – сказал Абдулла, проводив мрачным взглядом жулика из Гурнеха. – Этот предатель прав... уже завтра они могут отказаться от работы.

– Извини, Абдулла, отпустить тебя я сейчас никак не могу. Мы нужны Эмерсону. Боюсь, Али Хасан кружил по горам, чтобы дать сообщникам время проникнуть в склеп.

– Я с вами! – воскликнул О'Коннелл.

– Чей это голос? Репортера или джентльмена?

Ирландские веснушки утонули в волнах багрового румянца.

– Поделом мне, заслужил... – неожиданно горько признался О'Коннелл. – Не стану скрывать, миссис Эмерсон, – душу свою репортерскую готов продать, чтобы увидеть реакцию профессора. Но помощь вам предлагал не репортер. Возьмите меня в Долину. Абдулла нужен здесь.

– Рука болит? – спросила я наконец, услышав тяжкий вздох О'Коннелла. – Вы уж простите, что не занялась раной... Очень тревожно за мужа.

– Разве это рана? Так, мелочь. Царапина. Меня другое беспокоит... Понимаете, миссис Эмерсон, эта история поначалу была ступенькой в моей карьере, возможно даже билетом в журналистский рай, но не больше. Теперь же, когда я так близко познакомился с действующими лицами, а к некоторым и привязался... мне все видится по-другому!

– Означает ли это, что вы на нашей стороне?

– О да! Располагайте мной, миссис Эмерсон! Буду счастлив хоть чем-нибудь помочь! Как по-вашему, отчего умер этот бедняга? Я не заметил никаких следов насильственной смерти.

– Возможно, их и нет. В горах, случается, люди погибают от голода и жажды... – Очень бы хотелось поверить страстным речам репортера, но уж больно часто он меня дурачил, чтобы я вот так сразу с ним разоткровенничалась. – Не забудьте, мистер О'Коннелл, что первыми читателями ваших статей должны быть мы с Эмерсоном. И ради всего святого – оставьте в покое фараона!

– Теперь я знаю, каково пришлось Франкенштейну! – виновато хохотнул ирландец. – «Проклятие фараона»! Это ж мое изобретение, причем бессовестно циничное: сам-то я ни в нечисть ночную, ни в проклятия не верю.