Многие из уроков Матери Мудрости очень походили на уроки Мегэн, в особенности медитация и гадание на магическом кристалле. Изабо всегда было трудно долго сидеть неподвижно, а отгородить свой разум от всех мыслей — и того труднее. Даже если ей и удавалось подавить свою неуемную энергию, в голове продолжали крутиться обрывки мыслей, грез, какие-то идеи, случайные воспоминания и повседневные заботы. Мегэн всегда настаивала на том, чтобы Изабо хотя бы понемногу медитировала каждый день на рассвете, и Изабо не раз выдерживала долгое ночное Испытание, но расставшись со своей опекуншей, утратила привычку к регулярным медитациям.

Она обнаружила, что Мать Мудрости куда более строгая наставница, чем когда-либо была Мегэн. Женщина могла часами сидеть неподвижно, не меняя положения, не изменяя вздохами постоянного медленного ритма своего дыхания. Поскольку всю еду собирали и готовили, всю одежду ткали, все оружие и посуду делали для нее другие, она могла целые дни проводить в молчаливых медитациях.

Изабо, однако, привыкла к жизни, наполненной делами и заботами, и сначала ей пришлось очень трудно. Но Мать Мудрости держала в руке тонкий прут, и после того, как несколько дней подряд Изабо получала этим прутом каждый раз, когда изменяла положение тела, стонала или подглядывала из-под ресниц, она научилась сохранять, по крайней мере, подобие неподвижности, пока ее мысли крутились и перескакивали друг через друга.

Однажды Мать Мудрости вытащила небольшой барабан, украшенный перьями и мазками золы и охры.

— Когда я буду бить, дыши, — скомандовала она.

Изабо послушно села, выпрямив спину и положив развернутые ладонями вверх руки на бедра. Закрыв глаза, она услышала, как Мать Мудрости медленно и ритмично застучала по барабану одной рукой. Сначала Изабо было трудно подлаживать свое дыхание под барабанный бой. Он был слишком медленным, так что к тому времени, когда раздавался следующий удар, она уже начинала задыхаться. Но через какое-то время она наконец уловила нужный ритм, вдыхая очень медленно и задерживая дыхание на последние мучительные секунды, когда, казалось, ее грудь готова была разорваться от давления, и так же медленно выдыхала, пока снова не превращалась в выпустившую весь воздух волынку. Когда барабанный бой наконец прекратился, Изабо заметила это не сразу, настолько ее поглотил ритм собственного дыхания. Потом у нее закружилась голова, а пещера вокруг стала казаться очень яркой и шумной, хотя до этого она всегда подавляла ее своей темнотой и тишиной.

— Начало, — сказала Мать Мудрости, отложив барабан.

Стояла темная и холодная середина зимы, и солнце показывалось всего лишь на несколько часов в день. Эти несколько часов скудного света девушка проводила с Хан’кобаном, который привел ее в Гавань, постигая коварную натуру снега. К изумлению Изабо, у сдержанных во всем остальном Хан’кобанов было больше тридцати слов для обозначения замерзшей воды. Слова «снежинка», «сугроб», «буран», «снежок», «сосулька», «мороз», «наст», «град», «метель», «вьюга», «пурга» и «лавина» и близко не подходили к тому, чтобы выразить множество оттенков и нюансов снега.

Суровый воин научил ее, как узнать толщину снежного покрова — всего лишь несколько дюймов или много футов; когда под обманчиво мягким склоном скрываются скалы и когда самое легкое дуновение ветерка может вызвать лавину. Изабо научилась различать следы оленей, кроликов, сурков, лисиц, белок, серебристого горностая, горной рыси, снежных львов, медведей и волков — на снегу все они выглядели совершенно не так, как на голой земле. Она узнала, как определить, что начинается буран, и как остаться в живых, если все-таки в него попадешь.

Она ходила вся в синяках, когда училась держаться на салазках.