Мы проезжали мимо Гувервилла, городка хибар, сооруженных из жестяных и картонных коробок... в нем не было ничего чисто гавайского, разве что раскинулся он на берегу океана.

— На танцы мы приехали в одиннадцать тридцать. Мы не хотели платить за билеты, потому что знали, что в полночь там закрывают. Поэтому взяли у выходивших оттуда знакомых корешки билетов, Джо и О пошли внутрь, а я остался ждать в машине.

Заговорил Ахакуэло:

— Нас видела там уйма народу.

— Да, — сказал Дэвид Чанг, — например, та девчонка, которую ты шлепнул по заду.

Такаи засмеялся:

— Рада небось, что шлепнул! Поэтому она его и запомнила.

Тали резко произнес:

— Она запомнила, что ты был пьян.

— Заткнись, — бросил Чангу Ахакуэло. Пейзаж вдоль Ала-Моана теперь напоминал болота. У меня появился шанс найти здесь москитов, которых выселили из Вайкики.

— Похоже, что в ту ночь вы здорово нагрузились, — сказал я. — Сколько же вы выпили?

— Бенни перебрал водки, — согласился Ида. — Джо тоже. Остальные пили пиво. На танцах Джо и О столкнулись с Бенни и Мэком. Потом Джо пришел на стоянку и отдал мне свой корешок. Я пошел туда, а он остался на стоянке.

Слева от нас я разглядел небольшой причал, к которому были привязаны небольшие лодки — в основном рыбачьи суденышки, сампаны с их характерными очертаниями и несколько случайно затесавшихся стройных яхт, которые выглядели здесь настолько же неуместно, как фрак и белый галстук на деревенской гулянке.

— В полночь, — продолжал Ида, — танцы закончились, мы еще побыли там, поболтали с приятелями, минут пять, наверное... потом сели в «форд» и вернулись на свадьбу.

— Сколько вы там пробыли?

— От силы минут десять. В доме играла музыка, но никто не танцевал, все шло к концу. Они пели «Прощальную». И пиво кончилось. Бенни захотел домой, на следующий день у нас была тренировка по футболу, поэтому я подбросил его, и он пошел домой, по Фрог-лейн.

Теперь впереди уже ясно различались дома Гонолулу, а слева от нас замерцали огни кораблей в гавани.

— Примерно в это время, — напомнил я, — у вас произошла стычка с той белой женщиной.

— Я покажу вам, где это случилось, — кивнул Ида, сворачивая направо, на Шеридан-стрит, первую улицу, на которую можно было свернуть.

Вскоре мы повернули налево, на Кинг-стрит. Справа от нас тянулась великолепная старая плантация, мелькавшая сквозь кусты, листву и затянутую колючей проволокой ограду. Листья пальм скрывали и защищали и ее, и сад от туристов, постоянно толкущихся в «Кокосовой шляпе» — сувенирном магазинчике напротив, который представлял собой покрытую травой хижину с хвастливой вывеской «Частичка старых Гавайев в самом сердце Гонолулу».

И задолго до того, как я ожидал увидеть его, моему взору предстало священное место обитания гавайского правительства — и всё благодаря гидам, которых вряд ли предоставил бы в мое распоряжение Оаху. Ида сбавил скорость, чтобы я смог все хорошенько рассмотреть. Дворец Иолани был справа, он стоял настолько далеко в глубине улицы, что в лунном свете казался кукольным домиком. Этот сундук в викторианском стиле с башнями по углам и по центру обоих фасадов, перегруженный безвкусной отделкой и казавшийся почти до смешного грандиозным на крошечном коврике своей лужайки и по сравнению с пальмами-часовыми, — этот дворец изо всех сил стремился выглядеть не по-гавайски.

Напротив дворца, слева от меня, располагалось здание суда, еще одно забавное чудовище с балконами, греческими колоннами и башней с часами по центру фасада.