— Встань! — сказал он тихо.

И подняло меня на колени, оцепенел я перед ним, замер.

— Почему сразу не пришел? — задал он вопрос еще тише. Сверкнул глазищами, и прожгло меня отчаянно, страшной болью. — Отвечай!

— Ты кто? — ляпнул я сдуру.

И еще трижды прожгло меня. Старик этот, колдун чертов, надо мной силу имел какую-то и волю. Я б его одним мизинцем придавить смог бы… но не мог. А он терзал меня, власть показывал, издевался. А когда натешился вдосталь, уселся на корточки на пеньке, сухие ножки поджал под себя, выпялил глазища выкаченные пуще прежнего. И сказал:

— Ты мой слуга. Ты зомби, понял?!

— Нет, — ответил я. Ничего я тогда толком про зомби не слыхал, так, треп какой-то был, но толком ни хрена.

— Не понял? — старикашка удивился. И указал вдруг пальцем во тьму. — Подай мне это!

— Чего это? — спросил я машинально. А сам уже встал, побежал куда-то, нагнулся и поднял кусок ржавой железной трубы, вернулся, подал колдуну. А он мне в лоб этой трубой, потом еще раз, потом зашвырнул ее в темень. И тихо так:

— Апорт!

Взъярилось все у меня внутри. Взбеленился, голову жаром захлестнуло.

— Я тебе что — собака, что ли?! Ты чего раскомандовался тут?!

Но так меня шибануло об землю, так перекрутило и вывернуло, что на карачках, хуже любой суки метнулся я в кусты, раздираясь в кровь, расцарапываясь, ухватил трубу зубами, да так с нею, на четвереньках и подбежал к нему, замер, только хвостом не виляю. На душе препоганейше.

Ударил он меня еще раз трубой по башке. Зашвырнул ее куда подальше. Снова спросил:

— Понял?

— Понял, — ответил я. Как тут не понять.

— Будешь служить вернее пса любого. Ты мой раб! Я твой хозяин и господин, понял?!

— Понял.

— Повтори!

— Я твой раб. Ты мой хозяин и господин.

Старикашка засмеялся тихо и довольно. Затрясся.

И тут я, улучив момент, двинул рукой — я б его в лепешку расшиб, убил одним махом… но кулак наткнулся на стену, только кровь брызнула. Невидимая ограда охраняла колдуна.

А меня отшвырнуло, прожгло снова трижды. И подполз я к пню на брюхе, с высунутым языком и облизал подножие пня, корявые корни, потом кору, потом вонючие заскорузлые пятки старика, зарыдал, замолил пощады. Гнула меня неведомая сила. Гнула и ломала. Был я и впрямь рабом бессловесным.

— Будешь шалить, пожалеешь, — прошипел старик. Он забавлялся. Но мне было не до забав.

— Отпусти меня, — взмолился я чужим, жалобным голосом.

И от ответил:

— Отпущу. Когда исполнишь все! — помолчал немного, а потом сказал стальным каким-то голосом: — Иди. И приведи ее!

— Кого? Куда идти? — я приподнял глаза, выпрямил чуть шею.

Но меня уже влекло во тьму.

И в спину мне звучал приглушенный старческий смех.

— Дай хоть одежонку какую-нибудь! — взмолился я, оборачиваясь, чуть не плача.

— Она не нужна тебе, раб! — как-то холодно, не по-людски ответил старик. Но его уже не было на пне. Лишь лежала книга в красном кожаном переплете, с огромной звездой поверху и выеденной старой надписью: «Каббала».