— Ах ты сволочь! — только и успел я выкрикнуть.

А меня уже затянуло в механизмы, перерубило, перемололо, растерло и выплюнуло. Мука, мрак, боль, ужас!

А как мое трупное мясо срослось и косточки восстановились, открыл я глазенки, а чудище это далеко-далеко и шпарит во всю за горизонт, только клубы черного дыма стоят.

А дьявол-хранитель хохочет.

— Гляди, червь!

А чего там разглядывать — пустое каменное поле, серое и ровное, всех закатали под адский асфальт.

Но не тут-то было! Гляжу — вздувается камень в одном месте, в другом, прорывают его ростки какие-то… а это и не ростки, а те же самые головы, но целенькие, невредимые, только багровые все, словно проросли прямо из адских подземных жаровень. Пробиваются одна за другой, прорастают — миллионы, миллиарды. И летит уже туча черного зубастого воронья. И выползают невесть откуда змеи, а за ними следом жуки, гусеницы, муравьи, черви могильные — и все к свежатинке тянутся.

Вырвало меня из нутра черным вонючим гноем, хотя не ел я ничего уже давным-давно, так, что и вкус пищи забыл.

А дьявол из-за спины:

— Держи эту игрушку, червь! Не расчистишь для себя места, сам себя накажешь.

И протягивает мне стальную косу — дескать, коси, головешки, секи их поганые. А те и впрямь — из-под ног моих уже лезут, встать негде — переминаюсь, поджимаю то одну ногу, то другую.

— Нет, сволочь, — говорю, — себе оставь!

И оскользнулся я на чьей-то башке, упал, свернул три или четыре шеи кому-то. Но не дали мне подняться уцелевшие — зубами рвать начали, тянуть каждая голова к себе. И так их густо стало, что все тело изгрызли — куски мяса вырывали своими зубами, глотали, фыркали, отплевывались и снова вонзали зубы. Орал я, матерился, визжал свиным визгом, отбрыкивался ногами изглоданными, отбивался руками обгрызанными… и не мог отбиться. Так и обожрали до скелета, за кости принялись — только хруст стоит. А дьявол-хранитель вокруг похаживает да косой помахивает — срубленные головы летят, кровь фонтанами брызжет… нет, не хочу и вспоминать об этой бойне! Не хочу и не могу.

А потом, когда этих сволочей снова вороны исклевали в капусту да змеи с червями изгрызли изнутри, прикатило железное чудище-комбайн и всех нас закатало в адский асфальт, притрамбовало! Все до последней точки претерпел, все превозмог — а куда денешься! Боль и муки невыносимые, да только смерти в аду нету, терпи, грешник проклятый!

А потом темень, мрак, страх, тревоги необъяснимые. И сатанинский жар изнизу. И до того печет, что из последних сил наверх рвешься, черепом каменный асфальт таранишь-пробиваешь — кто башкой стены каменные не прошибал, тот этой боли не поймет. Долго длилась мука. Но прошиб я камень, прорвался к свету, пророс, вобрал в легкие воздуха черного, ядовитого. Передохнул миг. И узрел перед носом своим змею с разинутой пастью и дрожащим раздвоенным языком. И почуял, как в макушку вонзились когти черного зубастого ворона. А по шее поползли вверх черви и жуки, чтобы заползти в уши, рот, нос. И понял я, что испытывали несчастные, и сам возжелал, чтобы кто-нибудь срубил мою голову косой. Ох, горе горькое!

— Ну где же ты, гад ползучий, сатанинское отродье!!! — завопил я на весь мир. — Где ты, дьявол-хранитель долбанный!!!

А он тут как тут — копытом мне в нос, так, что из глаз кровь брызнула.