|
Он не чувствовал ни обиды, ни горечи, ни гнева — ровным счетом ничего. Ольга выбрала беспроигрышный вариант и, как всегда, оказалась на коне. Сообразив, что из логова Оружейника он, сотворив «очередную дурость», отправится сам и потащит ее на Большой Барьерный риф, она не стала менять синицу в руках на журавля в небе — зачем, если ей и здесь живется неплохо? Зарплата главбуха совместного предприятия, плюс пенсия за убиенного при исполнении служебных обязанностей мужа — много ли одинокой женщине надо? Стоит ли это объявленного вне закона мужика, не удосужившегося, кстати, за целый год предложить ей руку и сердце? Вместо того, чтобы одной отправиться в логово Оружейника, она дождалась, когда к ней пожалуют блюстители порядка, слегка поломалась, изобразив удивленную и оскорбленную добродетель и, выторговав себе малую толику благ от состоящего на содержании МЦИМа полицейского, согласилась в конце концов избавить общество от «особо опасного преступника». Принимая во внимание дефицит времени, ломалась она недолго, а уж о «промывании мозгов» не могло быть и речи. Ну что ж, кесарю — кесарево, Богу — Богово.
Ольга Викторовна была умной женщиной, раз сумела довести до победного финала заведомо безнадежный заговор Москвиной. Вероятно, она искренне верила, что чувственное влечение рано или поздно перерастет если не в любовь, то в стойкую привязанность и ей удастся, залатав нанесенную жизнью пробоину, вновь создать образцово-показательную семью. Офицер Морского корпуса — далеко не худший и к тому же знакомый вариант супруга-благодетеля. А раз уж не срослось так, то почему бы не урвать с поганой овцы хоть шерсти клок, коль скоро ее все равно сволокут на бойню? Целесообразно, и даже очень… Луч фонаря выхватил из мрака распахнутые цеховые ворота и метнувшуюся от них фигуру пловца. Облава устроена с умом, и сейчас все загонщики получили уведомление, что добыча обнаружена. — М-да-а-а… «Многие уходят стричь овец, а приходят остриженными сами», — пробурчал Юрий Афанасьевич, испытывая к посланным на его поимку полицейским нечто вроде жалости. Выключив фонарь, он проскочил ворота под самым потолком и резко взял вверх, пытаясь не врезаться в гигантские агрегаты с многочисленными валами, прессами, открытыми цепными передачами, расположение которых помнил довольно смутно. Оставленный на стреме коп врубил сразу три фонаря — один на шлеме и два на плечах. Радов мысленно поблагодарил его за заботу — будучи шаркменом, он все же не любил «слепого» плавания, — обогнул массивную подвеску козлового крана и стремительно пошел вниз. Используя вместо прикрытия длинный широкий конвейер с застывшими над ним прессовальными арками, прошел над самым дном и, уловив едва заметное шевеление прямо по курсу, перешел на форсированный режим стиля аларм-блиц. Подгадить ему могло теперь только случайное попадание из игольника, хотя сам бы он не стал попусту тратить время на стрельбу в подобных условиях. Лучи фонарей метнулись вправо, влево, снова поймали Радова, под собой он увидел копошение множества белесых нитей и, стиснув зубы, запретил себе думать о том, что произойдет, если впереди окажется еще одна цианея. А может, и не цианея, и даже наверняка не она, ибо твари, выведенные в подводных лабораториях ихтиандров, столь сильно отличались от взятых в качестве исходного материала существ, что называть их следовало как-то по-другому, но с непременным добавлением к новому имени определения terrible или ugly. По счастью, ещё одной цианеи или отдаленного ее родича близко не было, и в конце светового тоннеля, пробуравившего тьму едва не до дальнего торца цеха, Радов свечкой пошел вверх. Взмыв под крышу трехэтажного корпуса, он уже решил было, что затея не удалась и придется попотеть, отрываясь от настырного преследователя и его сотоварищей, чьи фонари уже засияли вдалеке, подобно звездам в ночном небе, когда из гидрофона послышался похожий на радиопомехи треск. |
