— Ты что, солевар? — спросил вдруг путник.

Я сначала удивился, но сразу понял, что ничего удивительного тут нет — солевара легко опознать по съеденным ногтям и просоленному лицу. Но слишком уж он быстро меня узнал, только посмотрел, и сразу сделал правильные выводы.

Тут мне в голову прилетела шишка, запущенная Хвостовым, я очнулся и побежал, и Хвост тоже побежал, а остановились мы только на берегу реки у мостика.

— Ты что, не понял, кто это был? — спросил Хвост, дыша.

— А что тут понимать? Бродяга. Игольник, наверное. А может, пуговичник. Или точильщик. Идет в Кологрив на ярмарку, вот и все.

Хвост только рассмеялся.

— Пуговичник… — усмехнулся он. — Точильщик. Еще скажи фуфлыжник.

— Может и фуфлыжник, кто его разберет?

На фуфлыжника незнакомец, кстати, вполне походил. Скоро в Кологриве осенняя ярмарка, фуфлыжники ярмарки любят, собираются со всех сторон. Некоторые на самом деле фуфлыги пекут, а обычно так просто послоняться собираются.

— А пузырек? — спросил Хвост. — Разве ты не увидел у него на шее пузырек?

Я пузырек совсем не заметил. Вернее, заметил, но подумал, что это не пузырек, а волкобой. Запасной волкобой. Один за пояс заткнут, а другой на шее болтается. Волкобои часто в волках застревают, и тут надо ловко ножом застрявший срезать — и на рукоять запасной намотать.

— Но это не пузырек, — прошептал Хвостов, — это…

Хвост огляделся, проверяя — нет ли тут поблизости кого ненужного.

— Это чернильница, — сообщил Хвостов.

— Чернильница? — не понял я. — Зачем пуговичнику чернильница?

— Так это не пуговичник вовсе, — еле слышно сказал Хвостов. — Это грамотей!

Грамотей.

— Точно говорю — грамотей, — повторил Хвост. — На шее чернильница. Глаза красные, как у кровопийцы. Костыль…

— А костыль-то при чем? — не понял я.

— Грамотеи всю жизнь за столом сидят, — объяснил он. — От этого ноги искривляются — вот они и с костылями. Грамотей-грамотей, точно говорю. Носитель культуры.

— Что?

— Что-что, носитель. Культура, знаешь, что такое?

Сказал Хвост с превосходством. Его отец несколько раз был в Кологриве, так что мне тут спорить нечего было, в культуре Хвост наверняка разбирался лучше моего.

— Культура — это дело, — сказал Хвост. — Помнишь, гусельник приходил? Как забряцает на гуслях, так все бабы ревут, как белухи. Во тебе культура! А грамотей гусельника куда как завиднее.

— Ладно, грамотей так грамотей, — согласился я. — Хотя и зачем нам грамотей?

— Как зачем, понятно же! Ты вспомни, как позапрошлым летом было? Как время овес убирать — так сразу и дождь. Овес и пожух. Все лето овес спеет-спеет, а потом дождь, как это?

Я вспомнил. Правда ведь, по делу говорит Хвост, в позапрошлом году дождь не останавливался. Все в склизь размокло, овес и пожух, и погнил, а тот, что не сгнил, медведи съели.

— И в прошлом году хлябалось, — напомнил Хвост. — Еще сильнее. Как пошло лить, так только с морозами и остановилось. Ни толокна, ни отрубей. А?

— Мало ли погода какая? — сказал я. — Такое вот невезенье… В других местах тоже погода шалит. Может, ведьма…

— Какая еще ведьма? Ведьмы там, далеко, на болотах, чего ей у нас делать?

Я не знал. Но погода плохая. Дожди. И овес да, гниет.

— Николай уже давно хотел грамотея вызвать, — сообщил Хвост. — А грамотей как пропишет — так и будет, все знают. Только мало их осталось совсем, отец говорит, что он только одного и видел за всю жизнь, когда в Кологриве был.