Поставят несколько сотен, а то и кусков – у Гарри были клиенты, играющие по-крупному, – и в воскресенье смотрят игры по телевизору. Так что теперь придется подождать двадцать шестое января, Суперкубок, а тогда уж можно и сматывать удочки. Да и какая разница – что в шестьдесят пять, что в шестьдесят шесть, – все равно никто не знает его возраста. А если на то пошло – и его фамилии.
Гарри Арно считал себя мужиком в самом соку, совсем не ощущал своих шестидесяти шести, поддерживал форму и почти не облысел. Волосы он расчесывал на пробор справа и раз в две недели подкрашивал, когда ходил стричься в парикмахерскую на Артур-Годфри-роуд.
У Джойс была привычка согнуться иногда и спросить: «А ведь мы с тобой почти одинакового роста, верно?» Или: «А какой у тебя рост? Пять футов семь?» Гарри терпеливо объяснял ей, что его рост считался средним для американского солдата Второй мировой, пять футов девять. Ну, может, сейчас он немного усох, но все равно находится в отличной форме. Хвативший его чуть ли не инфаркт – дело прошлое, закупоренную артерию хирурги вскрыли, и теперь все в порядке. Каждое утро он целый час бегал трусцой по Ламас-парк – по одну сторону которого были «Делла Роббиа» и все эти реставрированные гостиницы в стиле арт деко, по другую – пляжи и Атлантический океан. В такое время на улицах почти ни души – отставники и пожилые еврейские мадам со своими широкополыми соломенными шляпками и нашлепками от загара на длинных носах по большей части разъехались, а новые обитатели Саут-Майами-Бич, вся эта модная публика – модельеры, манекенщицы, актеры и стильные педерасты не высовывались из своих нор до самого полудня.
Скоро, совсем скоро клиенты начнут обрывать телефон, спрашивая: «А что это случилось с Гарри Арно?» И сообразят, что они, собственно, ровно ничего о нем не знали.
Он исчезнет, испарится, начнет новую жизнь; эта жизнь подготовлена и ждет его. Он никуда не будет спешить. Не будет работать на людей, которых не уважает. Время от времени позволит себе выпить. А по вечерам – даже и сигарету. Вот так – курить сигарету и смотреть на закатный залив. А рядом – Джойс.
Ну, не обязательно она, но вполне возможно. Ведь там, куда собрался Гарри, и свои женщины есть. Может, уехать сначала одному, устроиться, а потом, если будет настроение, вызвать и Джойс. Пусть заедет в гости.
Он был полностью готов. Обзавелся паспортами на две различные фамилии – так, на всякий случай. Впереди – свободная дорога, безоблачное небо и никаких проблем. Вот так все и выглядело, пока Гарри не узнал, что нарвался на неприятности. Это известие он получил от Бака Торреса двадцать девятого октября на Коллинз-авеню, в «Вульфи», за одним из столиков, расположенных снаружи, под тентом.
В «Вульфи» до сих пор подавали фруктовое желе – других таких ресторанов Гарри не знал. И подавали, как выразился один его дружок из «Майами геральд», «с серьезным лицом, не улыбаясь и не подмигивая». В меню сандвичей значился сандвич «Гарри Арно», только теперь Гарри Арно не мог есть сандвич с этим именем. Копченое мясо, моцареллас помидорами и луком, сверху – немножко итальянского соуса. Гарри мог питаться продуктами из деликатесных лавок, мог употреблять кубинскую пищу – если не очень налегать на черную фасоль.
Не мог он привыкнуть только к этим теперешним заведениям, где подавали тофу, поленту, соус песто и всякое такое. Морской окунь – и вдруг с сушеными ягодами и грецкими орехами, это же надо такое придумать.
Двадцать девятого октября, в тот самый день, который запомнится Гарри надолго, он взял овощной суп, крекеры, чай со льдом и клубничное желе, а одет был в бежевый спортивный костюм с красными лампасами и кроссовки «Рибок». И кого же увидел он, выйдя на солнце после хорошего обеда? Увидел он Бака Торреса, стоящего рядом с машиной – голубым «капризом» девяносто первого года выпуска, безо всяких там мигалок и надписей «Полиция». |