И, вот Турецкий важно шествовал в самый конец коридора реанимационного отделения, где в крайней палате находилась под всяческими капельницами Катерина Ивановна Пшеничная. Вероятно, он выглядел слишком солидно и вальяжно, как какой-нибудь заезжий академик, чтобы медсестры, смотревшие на него с удивлением, решались задавать свои, несомненно глупые, вопросы. Ну да, дисциплинка тут та еще!

У дверей палаты его встретила пожилая, сутулая женщина, та самая заведующая отделением, и Александр Борисович понял, что был категорически не прав в отношении Фили. Уговорить такую женщину, объяснив ситуацию, еще как-то было можно, но охмурить — никогда. Одна бородавка на подбородке, из которой торчало несколько седых волосков, чего стоила!

— Здравствуйте, — хриплым, словно прокуренным, голосом сказала она, — ваш коллега из Московского уголовного розыска мне кое-что рассказав. Я своей властью разрешаю вам не дольше десяти минут, причем сама буду находиться рядом, за дверью. Пожалуйста, не злоупотребляйте моим к вам доверием, Александр Борисович.

Ему осталось лишь развести руками…

Катя, как он стал называть женщину в дальнейшем, лежала без движения навзничь, с открытыми глазами, уставившимися в какую-то точку на потолке, и вытянутыми вдоль тела руками. Лицо ее словно обтекло, заострились нос и скулы. Но все равно осталась та, видно, неувядающая красота, которая, если верить слухам, так нравилась покойному губернатору. Хотя, по другим слухам, о чем, в частности, как-то обмолвился и Рейман, к женщинам генерал вообще относился всегда с уважением, но не больше. Вот и верь кому хочешь… Но не об этом же вести разговор с этой женщиной!

Памятуя о краткости визита, Турецкий уложил преамбулу своей миссии в минуту. Сразу же «обговорил» и возможность получения ответов от нее — в смысле да и нет. Пообещал быть максимально конкретным и спросил, поняла ли она его. В ответ Катя, не сводя глаз с потолка, закрыла их на миг и открыла снова. Ну вот, слава богу, контакт и установился, а что будет дальше, покажет время.

Для первого раза Александра Борисовича интересовало немногое из того, на что он мог бы получить, соответственно, и однозначные ответы.

— Скажите, Катя, вот практически все, оставшиеся в живых после катастрофы, утверждают, будто Алексей Александрович приказывал летчикам лететь, вопреки их желанию. Мол, они не хотели, а он велел своей властью. Это так?

Она дважды закрыла глаза, показав — «нет».

— Я понял, спасибо. А во время полета он вообще давал им какие-либо указания?

Все то же — «нет».

— Утверждают, что у летчиков были устаревшие полетные карты. Это так?

«Да».

— Но они тем не менее летели. Им что, помогали посторонние? Кто-то из пассажиров?

«Да».

— Я не стану вас спрашивать сейчас, кто конкретно, потому что это заняло бы слишком много времени, а его у нас сегодня очень мало. Скажите, Катя, что, по-вашему, могло произойти в полете? Это был взрыв?

Она показала глазами сперва «да» и сразу — «нет».

— Ага, я понял: вы и сами не знаете?

Вот теперь — твердое «да».

— Вы думаете, что в аварии виноваты пилоты?

«Нет».

— М-да-а… — Турецкий задумался, но только на миг: время его поджимало, неумолимое время! И ему совсем не хотелось конфликтовать с врачами. — А скажите мне, пожалуйста, Катя, может быть, вам известно хоть что-то, что способно пролить свет на причину этой трагедии?

Он спросил, собственно, ни на что не надеясь, понимая, что она покажет «нет». И каково же было его изумление, когда она закрыла глаза лишь один раз!

Александр Борисович подскочил так, словно его снизу пронзило током.