— Ну да, это был я, прекрасно все помню. В тот день мы виделись с Папой в последний раз.

Было еще свежо, хотя утро и выдалось совершенно безветренным. Местный паренек сообщил, что видел Руперто у речного причала, и, расспросив двух рыбаков, Конде наконец отыскал его под деревом: он сидел на камне с огромной незажженной сигарой во рту, прислонившись спиной к стволу и устремив взгляд на рощицу, раскинувшуюся на другом берегу реки. Если у них со Стриженым была разница в пятнадцать лет, то получалось, что ему под девяносто. Однако выглядел он гораздо моложе, то есть не таким старым, поправил себя Конде: этакий крепенький старичок восьмидесяти с лишним лет в плетеной шляпе, по всему видно — дорогой и привезенной откуда-то издалека.

Поздоровавшись, Конде сказал, что ему необходимо поговорить.

— Хотите взять у меня интервью? — угрюмо осведомился старик, не вынимая сигары изо рта.

— Нет, просто немного поговорить с вами.

— Точно? — Теперь он поглядывал на Конде не только угрюмо, но и с опаской.

— Точно. Вы же видите, у меня ничего с собой нет… Просто я хочу выяснить, действительно ли со мной много лет назад приключилась эта история или же все это лишь плод моего воображения. — И он рассказал, что помнил о том дне: как Хемингуэй сошел на берег с «Пилар» в Кохимарской бухте и как он прощался с человеком, которым, по всей видимости, был не кто иной, как Руперто.

— Он заявился ко мне в середине дня, без предупреждения, и я сразу обратил внимание, что он какой-то странный, но поскольку я его давно знал, то никаких вопросов не стал задавать, мы просто поздоровались, и он сказал, чтобы я собирался, потому что мы выходим в море.

«Лески и наживку брать?» — спросил я его.

«Нет, Руперт, мы просто покатаемся».

— Он всегда называл меня Рупертом, а я его — Папой.

Старик поднял руку и указал вдаль:

— Вон там стояла на якоре «Пилар».

Конде посмотрел в ту сторону и увидел море, реку и несколько ветхих рыбацких суденышек.

— Когда это было, Руперто?

— Двадцать четвертого июля шестидесятого года. Я запомнил дату, потому что на следующий день он улетел и больше уже не возвращался.

— Он знал, что уже не вернется?

— По-моему, знал. По крайней мере, это можно было понять из его слов.

«Похоже, что мне крышка, парень, и этого уже не поправить, — сказал Хемингуэй. — Я боюсь того, что меня ждет».

«А что случилось, Папа?»

«Врачи против, но я все же поеду в Испанию. Мне нужно непременно снова побывать на корриде, чтобы закончить книгу. Потом меня положат в больницу. А после не знаю, что со мной станет…»

«Больница — это еще не конец».

«Смотря для кого, Руперт. Для меня это именно так».

«А ты что, плохо себя чувствуешь?»

«Не притворяйся, Руперт. Или ты ослеп? Разве ты не видишь, как я ослаб и за несколько лет превратился в дряхлого старика?»

«Мы с тобой оба уже старые».

«Но я старее». И он улыбнулся, но улыбка вышла невеселой.

«Не стоит так уж прислушиваться к врачам. Феррер галисиец, а все галисийцы олухи. Поэтому почти все они идут в рыбаки. — Мы оба рассмеялись, на сей раз от души. — А когда ты вылечишься, вернешься сюда?»

«Ну конечно. А если не вылечусь, то распоряжусь, чтобы это суденышко стало твоим. Тебе тогда передадут документы о том, что это твоя собственность.