– Чего не прекращу?

– Трещать.

У Джорджины от изумления отвисла челюсть.

– Я трещу? – прижав руку к груди, спросила она.

– Да, и действуешь мне на нервы. Черт побери, мне плевать с высокой колокольни на то, что твоя тетка любит готовить, на баптистов с их омовением ног, на арахисовые пирожные. Неужели ты не можешь разговаривать, как все нормальные люди?

Джорджина потупилась, но Джон успел заметить в ее взгляде боль.

– А ты считаешь, что я говорю не как нормальный человек?

Джон почувствовал угрызения совести. Он не собирался причинять ей боль, но в то же время у него не было ни малейшего желания часами выслушивать ее бесконечную болтовню.

– Ну не совсем. Просто когда я задаю тебе вопрос, который предполагает короткий ответ на три секунды, я получаю три минуты полнейшего дерьма, не имеющего никакого отношения к заданному вопросу.

Джорджина прикусила нижнюю губу и на мгновение задумалась, а потом сказала:

– Я не тупая, Джон.

– А я и не говорил, что ты тупая, – возразил тот, хотя у него и возникли сомнения по поводу того, что она действительно окончила тот университет, о котором упоминала. – Послушай, Джорджи, – добавил он, не выдержав ее обиженного взгляда, – я тебе обещаю: если ты не будешь трещать, я не буду вести себя как последняя задница.

На лице девушки отразилось сомнение.

– Ты не веришь мне?

Джорджина помотала головой и грустно усмехнулась.

– Я же сказала тебе, что я не тупая.

Джон рассмеялся. Черт, а она начинает ему нравиться.

– Пошли. – Он мотнул головой в сторону дома. – Ты, наверное, замерзла.

– Ужасно, – призналась Джорджина и пошла за ним. Они молча шли по мокрому пляжу, слыша шум океана и крики чаек. Когда они добрались до потемневшей от дождей и ветров лестницы, ведущей к задней двери дома, Джорджина, поднявшись на первую ступеньку, вдруг повернулась к Джону.

– Я вовсе не трещу, – сказала она, скосив глаза на заходящее солнце.

Джон тоже остановился. Их лица оказались на одном уровне. Ветер уже успел подсушить ее волосы и теперь весело подбрасывал отдельные пряди.

– Нет, Джорджи, ты трещишь. – Он спустил очки на середину носа. – Но если ты сможешь контролировать себя, мы отлично поладим. Думаю, на один вечер мы даже сможем стать, – он замолчал и надел очки ей на нос, – друзьями. – Он понимал, что дружба между ними невозможна, но другого подходящего слова просто не нашел.

– Я бы с радостью, Джон. – На губах Джорджины появилась обольстительная улыбка. – Но по-моему, ты предупредил меня, чтобы я не рассчитывала на твою доброту.

– Именно так. – Она была так близко, ее груди почти касались его груди – почти, – и он спросил себя, а не принялась ли она вновь поддразнивать его?

– Но как же мы можем быть друзьями, если ты не будешь со мной добр?

Джон устремил взгляд на ее губы. Он испытывал искушение показать ей, как «добр» он может быть. Ему очень хотелось слегка наклониться вперед и коснуться губами ее губ, проверить, сладки ли они на вкус, и выяснить, что сулит ее обольстительная улыбка. Он испытывал желание взять ее за бедра и прижать к себе, узнать, как далеко она позволит ему зайти, прежде чем остановит его.

Им владело искушение, но не безрассудство.

– Запросто. – Он взял ее за плечи и отодвинул в сторону.