— Предложение, конечно, отличное, но время вряд ли подходящее, — сказал папа, оглядев нас всех за столом, и отошел в глубь кухни.

— Подходящее для чего? — спросила Кирстен, прожевывая хлеб.

— Для работы, — спокойно ответила Уитни. — Зачем бы еще Линди звонить в обед?

Папа поковырялся в ящике у телефона и наконец извлек оттуда карандаш.

— Ладно… — сказал он, беря лежащий рядом блокнот. — Я запишу, конечно, но… Какой там адрес?

Сестры внимательно на него смотрели. Конечно, им было интересно, для кого работа и где. Я взглянула на маму — она, не сводя глаз с отца, взяла салфетку с колен и вытерла губы. Когда папа вернулся на место и снова взял вилку, мама заговорила раньше сестер:

— Что там за предложение?

Папа посмотрел на нее:

— Пробы на завтра. Линди подумала, нас заинтересует.

— Нас? — уточнила Кирстен.

— Тебя. — Папа наколол на вилку бобы. — Но пробы утром, а я должен быть на работе, поэтому я ей и сказал, что время не самое подходящее…

Он замолчал, даже не закончив фразу. Папа — архитектор. У него куча дел на работе, к тому же он заботился о маме и вел хозяйство, и, разумеется, у него не было времени возить нас по городу. Кирстен все прекрасно понимала и тем не менее очень расстроилась. Но когда мы молча вернулись к еде, мама вдруг вздохнула и сказала:

— Я могу ее отвезти. Если, конечно, Кирстен сама хочет.

Мы все уставились на маму.

— Правда? — обрадовалась Кирстен. — Это ж…

— Грейс, — взволнованно перебил ее папа. Кирстен молча села на место. — Это необязательно.

— Знаю. — Мама слабо, но все же улыбнулась. — Но ведь это всего один день и одни пробы. Я с удовольствием ее отвезу.

Я отчетливо помню, как на следующий день мама вышла к завтраку, а когда мы с Уитни ушли в школу, отвезла Кирстен на пробы рекламы кегельбана, которые та успешно прошла. Конечно, это была не первая и не самая серьезная работа сестры, и все же, когда после я видела, как красиво она выбивает «страйк» (вмонтированный, конечно, — играть в боулинг Кирстен никогда не умела), я каждый раз вспоминала тот вечер, в который жизнь наконец-то стала возвращаться в привычное русло.

Мама начала возить нас на пробы. Она не светилась от счастья, но, возможно, раньше мне только казалось, что она всегда была веселой? Время шло, но поверить в то, что жизнь налаживается, было нелегко. Хотелось надеяться, но все же я каждый раз ожидала, что болезнь вот-вот повторится. Она ведь началась так неожиданно, да и нельзя сказать, что полностью прошла, где ж гарантия, что она не проявится когда-нибудь снова? Я боялась, что одной неприятности, одного разочарования будет достаточно, чтоб мама опять нас покинула. Наверно, тот страх не прошел до сих пор.

Именно поэтому я так и не сказала маме, что больше не хочу работать моделью. Не знаю почему, но летом на пробах я жутко волновалась — раньше такого никогда не было. Мне не нравились чужие взгляды, неприятны были незнакомцы. Как-то на примерке стилист подгоняла мой купальник, а я вся съежилась от отвращения. Потом, конечно, извинилась, но это не сильно помогло. В горле снова встал ком.

Я не раз пыталась сказать маме, что больше не хочу работать, но все не решалась. Теперь я единственная осталась в модельном бизнесе.