Мы как раз выбирались из пикапа, когда темноту гаража прорезал луч света. К дому подъезжала машина. Я обернулся и, щурясь, пытался разглядеть ее.

— Это полиция, — сказала Сара.

Услышав это, я почувствовал, что силы меня покидают. Если я и испугался, то лишь на уровне подсознания. «Джекоб заговорил, — пронеслось в голове. — Они пришли, чтобы арестовать нас». Мысль эта, едва родившись, тут же меня покинула. Я был слишком измотан, чтобы реагировать на подобные предостережения, слишком близок к пределу своих физических возможностей.

Фары погасли, и полицейская машина обрела видимые очертания, зловещей тенью вырисовываясь в глубине подъездной аллеи. Хлопнула дверца.

До меня донесся мой собственный стон.

— Тсс, — произнесла Сара. Она протянула ко мне руку. — Они пришли лишь за тем, чтобы сказать, что он умер.

Но она ошиблась.

Я заставил себя двинуться по аллее; возле полицейской машины меня поджидал помощник шерифа, похожий на сельского парнишку.

Он заехал, чтобы передать нам собаку Джекоба.

Сара подогрела оставшуюся лазань. Мы ели за кухонным столом, сидя напротив друг друга. Мэри-Бет тоже положили в миску немного лазани, но пес есть отказался. Он лишь обнюхал еду и, подвывая, вышел из кухни. Пока мы ужинали, слышно было, как он бродит по дому.

— Наверное, ищет Джекоба? — предположил я. Сара подняла на меня взгляд.

— Успокойся, Хэнк, — сказала она. — Не надо.

Я вновь уткнулся в тарелку. Лазань напоминала мне о последнем ужине с братом. Я ощутил всплеск эмоций — не то чтобы меня охватила грусть или сознание собственной вины, просто в груди разлилось какое-то необъяснимое тепло. Я был слишком утомлен, чтобы плакать, да и Сару волновать мне не хотелось.

Она встала из-за стола и отнесла свою тарелку в раковину.

Аманда опять расхныкалась. Но нам сейчас было не до нее.

В кухню забрел скулящий пес.

Я на какое-то время замер, обхватив голову руками и уставившись в тарелку. Когда я зажмурился, перед глазами возникла картонка с диаграммой состояния Джекоба, которую держал в руках доктор.

Сара пустила воду.

Перед глазами поплыли красные круги.

Очнулся я в спальне, чувствуя себя совершенно разбитым. Тело было словно налито свинцом и намертво привязано к матрацу. Я подумал, что в кровать меня, должно быть, перенесла Сара. Вспомнить я так ничего и не смог. Я лежал нагишом; одежда моя была сложена на стуле в другом конце комнаты.

Судя по тому, что сквозь шторы в комнату просачивался серый свет, уже наступило утро. Поворачиваться, чтобы взглянуть на часы, не хотелось. Я был в совершенной прострации. Чувствовал, как чуть ныло ребро — там явно намечался синяк, — именно в том месте, куда отдавало ружье при выстреле.

Потом я расслышал, что звонит телефон. Внизу Сара сняла трубку, что-то негромко ответила. Разобрать, о чем она говорит, я не мог.

Собака продолжала скулить, хотя теперь казалось, что ее завывания доносятся откуда-то издалека, возможно, даже со двора.

Я начал было приподниматься, но, заслышав шаги Сары на лестнице, обессиленно рухнул обратно на подушку. Полусонный, еще даже не продрав глаза, я следил за тем, как она входит в спальню.

Уже по тому, как она двигалась, я мог сказать, что Сара считает меня спящим. Сначала она, подойдя к окну, уложила Аманду в колыбельку. Потом вернулась к кровати и начала очень медленно раздеваться. Сквозь ресницы я разглядывал ее тело, которое она постепенно обнажала: сначала сняла свитер, потом носки, джинсы и, наконец, нижнее белье.

Груди ее разбухли от молока; она уже сумела почти полностью сбросить вес, набранный за время беременности. Тело ее обрело стройность, стало упругим и красивым.

Аманда опять расплакалась, словно подражая собаке, которая сидела под окном и тихонько и заунывно скулила.