— Ну что ж, сестричка, вот как раз в этом я и хотел тебе признаться. В самом деле, я дрался из-за политики. Я получил удар саблей по руке, удар от друга, очень красивый, великолепно нанесенный, и вдобавок опасности в нем никакой — не затронуты ни артерии, ни нервы. Дело это попадет в газеты, ибо уже наделало и еще наделает много шума. Нужно помешать тому, чтобы газеты, в которых станут об этом писать, попали бы на глаза бабушке и Эмме.

— Мы ведь получаем одну-единственную «Крестовую газету».

— Именно эта газета, по всей вероятности, выдаст больше всего подробностей.

— И ты смеешься!

— Не могу не думать о физиономии того, кто их будет давать.

— О чем ты?

— Ничего, я говорю сам с собой. А то, что я себе говорю тихим голосом, не стоит повторять громко. Значит, речь идет о том, чтобы ты подстерегала «Крестовую газету».

— Хорошо! Подстережем.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Теперь, значит, мне больше не придется ни опасаться этого, ни заниматься этим.

— Я же тебе сказала, что это мое дело.

— Тогда, если хочешь, поговорим о другом.

— Поговорим о чем тебе угодно!

— Ну так вот! Помнишь ли ты, что встречалась у бургомистра Фелльнера с молодым французом, художником, живописцем?

— С господином Бенедиктом Тюрпеном? Я полагаю, что это очаровательный человек: за минуту он делает набросок и рисует женщин более красивыми, чем они есть, сохраняя при этом сходство.

— О-о! Какое воодушевление!

— Я тебе покажу один набросок, который он сделал с меня. Он пририсовал мне крылья, так что я похожа на ангела.

— Так у него есть талант?

— Огромный.

— А ум?

— Наличествует, лаю тебе слово, да! Если бы ты видел, как он оставил в дураках наших банкиров, когда они пытались пошутить над ним. Он говорил по-немецки лучше, чем они.

— И он к тому же богат?

— Говорят, да.

— Кроме тою, мне кажется, что ею характер невероятно походит на характер одной маленькой девчушки, моей знакомой.

— О ком это ты? Я не понимаю.

— Тем не менее это одна из твоих знакомых. По-моему, господин Бенедикт Тюрпен — фантазер, капризный, непредсказуемый, он обожает путешествовать, прекрасный наездник, любитель и псовой и пешей охоты, и все это, мне кажется, полностью входит в привычки некой Дианы Вер-нон.

— А я всегда думала, что ты меня называешь Дианой Верном.

— Да, тебя, ты разве не узнала себя в моем портрете?

— Честное слово, нет! Меньше всего я думала о себе. Я же мягкая, спокойная, ровная. Я люблю путешествовать. Но где я побывала? В Париже, в Берлине, в Вене и в Лондоне. Вот и все. Я люблю лошадей, но никогда на них не садилась, кроме как на мою бедную маленькую Гретхен.

— Которая два раза тебя чуть не убила!

— Бедное животное! Это я ошиблась. Что касается пешей охоты, то я никогда не держала в руках ружья, а что касается псовой охоты, то я никогда не преследовала даже зайца.

— Да, но кто во всем этом тебе препятствовал? Бабушка! Если бы тебе только дать волю…

— О! Признаюсь, должно быть, очень приятно галопом нестись навстречу ветру, чувствовать, как он вьется у тебя в волосах. В скорости есть свое особое удовольствие, ощущение жизни, и такого ни в чем другом не находишь.

— Короче говоря, ты хотела бы делать все то, чего ты не делаешь?

— О! Признаюсь, да!

— С господином Бенедиктом?

— С господином Бенедиктом? Почему же с ним скорее, чем с другим?

— Да потому что он приятней многих.