Внутри домов не слышно было никакого шума — ни голосов, ни движения, ни шагов, ни дыхания. Испуг и настороженность словно расползлись по фасадам всех этих домов. Один-два раза я видел, как мимо пробегали, понятно, вечером, боязливые кошки, проскальзывая из-под одной двери под другую; я видел, как появлялась в одном из проходов и исчезала в другом какая-нибудь красивая девушка, которая не могла, разумеется, воспротивиться желанию посмотреть на меня, а вернее, обратить внимание на себя.

Время от времени, составляя с нею явный контраст, показывалась пожилая женщина с совиным носом — она шла словно привидение, проходила мимо меня и удалялась или скорее исчезала в каком-нибудь подвале этой странной улицы.

Сегодня все это несколько цивилизовалось, и даже сами дома явно приняли более оживленный и более обжитой вид.

Население Франкфурта — это прежде всего исконные жители города, которые образовывали патрициат старого вольного имперского города, провозглашенного Золотой буллой городом коронования. Главные семьи его таковы:

1) семьи барона Хольцхаузена, барона Гидеррода, Бет-мана;

2) французские семьи, прибывшие во Франкфурт после отмены Нантского эдикта; благодаря своему уму и предприимчивости, они образуют, так сказать, высшую ступень общества; среди них мы назовем семьи Фей, Гонтар, Бернус, Люттерот;

3) итальянские семьи; у них память об общем происхождении оказалась более крепкой, чем религиозные верования, и они, будучи католиками, смешались и объединились более всего с французскими протестантскими семьями. Это, скажем, семьи Брентано, Борньи и Бролонгаро.

Наконец, вся еврейская община, которая собирается вокруг дома Ротшильдов как вокруг семьи местного и неоспоримого происхождения.

Все это население привержено Австрии, ибо именно от Австрии оно получило свое особое положение, источник своей независимости и своего богатства.

Все классы, разделенные по национальностям, языкам и религиозным верованиям, объединены общей любовью к дому Габсбургов, той любовью, что, возможно, не дошла до преданности, но на словах, по крайней мере, доходит до фанатизма.

В связи с Франкфуртом нужно упомянуть и об его предместье Саксенхаузене, расположенном по другую сторону Майна, то есть о саксонской колонии, основанной еще Карлом Великим; ее обитатели, живя вместе, переженились между собой и сохранили кое-что от крутою нрава древних саксов. Этот их крутой нрав на фоне прогресса всех современных языков и сторону учтивости стал выглядеть для нас проявлением грубости, но такой, за которую их умственные способности как бы не в ответе.

В основном это за ними числятся соленые словечки, а иногда даже и остроумные: ими слабый сражается с сильным.

Вот два примера относительно характера людей из Саксенхаузена.

Как обычно, к маю, то есть в период, когда тает снег, река Майн выходит из берегов. Великий курфюрст Гессенский собственной персоной приезжает в эти места, чтобы убедиться в том, каков уровень поднявшейся поды и какой она может причинить ущерб.

Он встречает одного из франкфуртцев с другого берега.

— Ну как, — спрашивает он того, — Майн все продолжает подниматься?

— Э! Подлюга ты слабоумный, — отвечает ему тот, к кому он обратился, — ты что, сам посмотреть не можешь?

И старый саксонец удалился, пожимая плечами. Один из его приятелей подскочил к нему.

— Знаешь, с кем ты сейчас говорил? — спросил он.

— Нет.

— Так вот, это гессенский курфюрст!

— Гром и молния! — воскликнул старый саксонец. — Как же я доволен, что ответил ему вежливо!

Во время театрального представления один из таких молодцов навалился на соседа спереди, и тот подвинулся.

— Я вас стесняю? — спросил он у него.