Перегнувшись через тонкие перила и глядя вниз, я мог различить шпиль Божественного Дома, смутно отсвечивающий далеко внизу, и даже людей, снующих по площади. Модули воздушного такси, поднимаясь, росли, как пузырь, и, промелькнув, исчезали в ночной темноте. Снизу доносились крики огромной толпы и звуки музыки, до меня долетало зловоние Старого города, поднимавшееся в жарком воздухе, от этого мне чуть не стало дурно. Я нагнулся еще ниже и, не отдавая себе отчет в том, что делаю, закричал:

 — Помогите! Я здесь! — Как будто меня мог кто-нибудь услышать, словно кому-то было до этого дело. Мой слабый голос растворился в огромной пропасти внизу. Для Старого города я был несуществующим привидением, впрочем, как и здесь, наверху, — еще одна тень в океане теней Висячих Садов. Ограда, на которую я налег, продавилась и подалась вниз. Я отпрыгнул, все же не желая отправляться домой таким способом, и повернулся спиной к резервуару-накопителю для рыб, питательному резервуару… Я был как та рыбка, выброшенная из воды и гибнущая на открытом воздухе. Бросившись на мягкую примятую траву на склоне холма, я лежал, глядя в черную даль неба и на бесчисленную россыпь звезд… И почувствовал почти облегчение, когда патрульный сотрудник Службы Безопасности разбудил меня на рассвете и задержал за бродяжничество.

 Ребята из Службы Безопасности в считанные минуты без труда подняли данные обо мне и теперь знали всю историю моей жизни. Столько же времени потребовалось, чтобы получить подтверждение, что Зибелинг отказывается принять меня в стены института и что черные вороны Контрактного Труда ждут меня с распростертыми объятиями. Во второй половине дня, перед тем как они явились за мной, предоставилась возможность еще раз совершить полет над Куарро и полюбоваться верхушками небоскребов, окрашенных пламенем заката. Пролетев над зелеными водами залива, модуль достиг комплекса космического порта и заживо похоронил нас в темном чреве терминала Контрактного Труда.

 Затем было много коридоров, даже больше, чем в здании Службы Безопасности, со стенами цвета грязного цемента. Интересно, почему все официальные учреждения выглядят как тюрьма? Наверное, потому что именно в этом выражается их сущность.

 Охранники бросили меня в камеру и, сменяясь, немного поработали надо мной.

 Уходя, один из них пообещал:

 — Мы приготовили для тебя нечто особое, уличный мальчишка, за ту головную боль, которую ты нам причинил. Сейчас ты увидишь, для чего ты здесь. Мы тебе устроим шоу!

 Они вышли, недобро скалясь.

 — С вас станется, вороны! — крикнул я. — Мне плевать. Всего-то десять лет. — Я осекся: десять лет это больше половины моей жизни!

 — Тебе это покажется вечностью! — Они загоготали, и этот смех долго стоял у меня в ушах, когда они, наконец, ушли.

 Я вытер нос, из которого шла кровь, и подвигал руками и ногами. Ничего не сломано, мне повезло, что им нужен был товар в рабочем состоянии. Я огляделся: камера была не больше чулана и пуста. Коврик, окно и умывальник. По крайней мере, пока они оставили меня в покое. Я доковылял до умывальника, выпил воды из пригоршни, затем сел, прислонившись к стене и, чтобы не вспоминать о Джули, Кортелью и обо всем, что я потерял, стал думать о том, чем меня собираются «угостить» еще.