Такой вот стандартный путь для тех переломных времен; воин-интернационалист — жулик — ответственный работник таможни.

Именно так многие мои знакомые катались по всему Союзу, даже в Киеве, Риге и Минске успели отметиться, как следует.

Единственно, что странно, приятели с секции, которые хорошие боксеры, этим промыслом не занимались, редко кого из них я встречал во втором или четвертом вагонах вечерней электрички.

Наверно, сразу переходили в более серьезную организованную преступность и занимались опасными делами. Хотя, большинство котлетчиков за применяемое насилие к несговорчивым клиентам тоже получили срока, настоящие или условные, со временем.

Поэтому насчет Афгана я отвечаю отцу уклончиво, идти служить в советскую армию я вообще не собираюсь. Однако, знать, как я этого избегу — отцу совсем не требуется, пусть спокойно спит и думает, что сын по-прежнему послушный, очень среднестатистический советский подросток, только, с непонятным закидоном насчет своего будущего.

— Сынок! После десятого класса — иди куда захочешь! Сейчас ты еще так мало знаешь о жизни за пределами нашего города! Кругом — опасные опасности и подозрительные незнакомцы!

Это у папки основная тема, как опасен мир и раньше его слова точно правильно относились бы ко мне, однако, теперь я знаю про опасную жизнь в несколько десятков раз больше его самого, поэтому отцовы уверения пропадают втуне.

— Папа, вопрос с армией возникнет через три года, тогда и придется решать его. Сидеть два года, как тепличный овощ в десятом классе я точно не стану, даже и не мечтай. Привыкни к тому, что я осенью уеду в Ленинград.

— Ну как, как ты его можешь решить? — не может успокоиться отец и приходится немного обрезать наш диалог.

— Через три года, папа, поговорим. Чего воду в ступе толочь?

И тут отец выдает свое сокровенное, прямо из души:

— А в военном училище и форма красивая и кормят отлично! И девушки хотят за военного замуж выйти все поголовно!

Проговорился все-таки, что с детства моего имеет такую надежду, упрятать меня в военную бурсу. Чтобы еще пять лет за меня государство отвечало и кормило кое-как, а самому в сторонке гордиться бравым сыном-курсантом, отличником БП и ПП.

В то самое время, как сынок уже одного жулика хорошо так ограбил и теперь может красиво банковать на всю добычу.

Форма то ничего, особенно наша, военно-морская, черная и симпатичная. На зеленых собратьев мы с понятной жалостью и пренебрежением посматривали, как они в плюс двадцать пять бывало в длинных шинелях непонятного мышино-болотного цвета разгуливают по улицам.

У нас переход с шинели на бушлат давно уже произведен, да и смотрится все гораздо симпатичнее, золотые пуговицы с якорями блестят на весеннем солнышке, единственно, только бескозырка уступает фуражке сухопутных братьев по удобству ношения.

Зато и на ней видны золотые буквы училища, славного своими традициями, героями Советского Союза и нашим общим делом вместе с товарищем Маринеску.

Очень гордился я своею системой, даже ее высокими процентами в статистике правонарушений и венерических заболеваний по всей Ленинградской военно-морской базе.

Смотрел с восторгом со своего этажа, как в обеденный перерыв такие уже бравые третьекурсники, собрав денежные взносы с товарищей и похватав на камбузе металлические чайники, перепрыгивают через метровой высоты заборчик на заднем дворе училища и разбегаются по окрестным пивнушкам за ячменным напитком.

В начале улицы имени старого большевика Шкапина, на берегу Обводного канала, стоят два ларька по разливу пива и еще на углу училища имеется пивной зал под условным названием «Три пескаря». Напротив него, в доме бывшего садовника царя, находится единственный в огромном городе женский вытрезвитель. Наши минеры и штурмана постоянно наслаждаются тихими летними вечерами весельем, доносящимся оттуда, слышат развеселые крики и площадную ругань доставляемых насильно на протрезвление женщин, жестоко лишенных праздника и разлученных с любимыми алкашами.