Он хотел отпустить ее, грохнуться, как мешок, на землю, просто чтобы все кончилось, но ногти его невольно впились в кору. И тут он увидел себя как бы со стороны и услышал приветствующие его возгласы множества людей:

«Молодец, Джон! Держись, Джон! Ты им покажешь. Давай, давай, Джон. Не останавливайся».

«Я не могу. Не могу».

«Ты можешь, Джон. Вниз далеко, а вверх уже близко».

«Это невозможно».

«Шарик летит. За шариком, Джон. Вперед. Борись за него. За ним, за ним, Джон!»

И он боролся, чтобы удержать это мгновение, сохранить это чувство. И его приветствовали тысячи.

Цепляясь ногтями, срываясь, раскачиваясь, как безумным, он карабкался вверх и вверх и вдруг почувствовал, что плачет. Никогда в жизни он так не рыдал. «От радости плачут только женщины и девчонки» — так обычно говорят. Но это неверно. Мальчишки тоже плачут: он сидел на ветке!

Слезы мешали ему смотреть, он не мог думать, не мог рассуждать, не мог ни заглянуть вперед, ни оглянуться назад. Но он знал, что победил. Он это сделал!

«Привет, птицы! Привет, облака! Привет, мистер Солнце! Вот и я. Вот я здесь!»

ГЛАВА 9

«Эй вы там!»

Каким бездонным было небо, все в розовых отсветах, и так близко от него. Вверх неслась его песнь:

«Пятнадцать человек на сундук мертвеца.

Йо-хо-хо, и бутылка рома!..»

Земля далеко внизу, и пусть все печали и страдания останутся там.

Он рванул за шнурки, и кеды полетели вниз. Они лежали на траве, как коконы, из которых только что вылетели молодые яркокрылые бабочки.

Он стянул мокрые от пережитого страха носки, и они тоже полетели вниз и лежали там, скомканные, как свидетели горестей и страданий, побежденных радостью.

— «Всем, всем привет!» — распевал он во все горло.

Ползком, все вверх и вверх по суку, он добрался до следующей ветки и, подтянувшись, оказался на ней. Продвинулся еще и оседлал ее, как всадник, сцепив под собой ноги. «Эй вы там! Вот я где — на дереве». Каждая клеточка его тела ликовала: «Йо-хо-хо! Йо-хо-хо!»

И снова выше. Он отламывал кусочки коры и швырял их сквозь листву, и они падали с шумом водопада. Между зубами у него торчал молодой, зеленый побег, он жевал его и высасывал сок. Это был нектар. Слаще меда. Небесный нектар. Он погладил ветвь: «У-у-у, хорошая моя». Он пел и не замечал, что на небе уже не было солнца, что птицы улетели и что над ним нависли тяжелые, серые тучи. Первые брызги дождя упали на поднятое вверх лицо. Какое великолепие! Он воспринял их восторженно, как миро для помазания королей на царство. «Я король, а все внизу — грязные негодяи».

Он продвигался вперед, нащупывая путь вытянутыми руками, подтягивался, поднимался все выше. И это был уже не маленький инвалид с церебральным параличом, а тот мальчик с горячей красной кровью, которого все в нем пытались задушить, говоря, что его нет. «Йо-хо-хо!»

Он был орлом. Альпинистом. Покорителем Эвереста. Волосы у него промокли от дождя.

«Ты меня видишь, Мейми ван Сенден? Эй, Мейми! Видишь меня, Гарри Хитчман? Привет, Перси Маллен! Кто теперь на верхушке мачты?»

Он — кровельщик с железными нервами.

«Ты меня видишь, мама? Ты меня видишь, папа? Вы меня видите, тетя Ви? Плевал я на ваше горячее пиво, которым вы хотите меня укрепить. Плевать мне на вас, мистер Роберт Маклеод. Чтобы потом зашить, вы готовы парня разрезать».

Он — обезьяна, раскачивающаяся на хвосте.

«Плевать мне на тебя, Сисси Парслоу, прячешься сейчас от дождя под крышей своего дома.