— Это вы — художник, вдохновляемый свыше, — говорил ему я. — Интеллектуал, и ваши мозги могут извергать тонны всякой ахинеи, которой хватило бы на сотню курсов по современной литературе. Я — всего лишь взломщик сейфов. Я прикладываю ухо к стенке и слушаю, когда кулачки станут на место.

— Опять ты со своей херней про взламывание сейфов, — отвечал Осано. — Ты просто уходишь от разговора. У тебя есть мысли. Ты настоящий художник. Но тебе нравится представлять, что ты маг, фокусник, что ты можешь держать все под контролем, — то, о чем ты пишешь, свою жизнь в целом, что можешь обойти все ловушки. Вот как ты действуешь.

— Вы неправильно себе представляете, что значит быть магом, — сказал я ему. — Маг практикует магию. Только и всего.

— И ты думаешь, этого достаточно? — спросил Осано, и чуть грустно улыбнулся.

— Для меня — достаточно, — ответил я.

Осано кивнул.

— Знаешь, когда-то я был магом, ты ведь читал мою первую книгу. Сплошная магия, верно?

Я был рад, что мог с этим согласиться. Эта книга вызывала у меня симпатию.

— Чистая магия.

— Но этого было недостаточно, — сказал Осано. — Для меня.

Тем хуже для тебя, подумал я. Он, видимо, прочитал мои мысли, потому что сказал:

— Нет, совсем не так, как ты думаешь. Я просто не мог повторить это еще раз, потому что не хочу или, может быть, не могу. После той книги я перестал быть магом. Я превратился в писателя.

Я пожал плечами, с некоторой неприязнью, должно быть. Осано это заметил.

— И моя жизнь пошла кувырком, да ты и сам это видишь. Завидую тебе, как ты живешь. Не пьешь, не куришь, не бегаешь за бабами. Все взято под контроль. Ты просто пишешь, ездишь в Вегас играть, и изображаешь примерного отца и мужа. Но ты очень одноцветный маг, Мерлин. Ты очень безопасный маг. Спокойная жизнь, спокойные книги; ты заставил отчаяние исчезнуть.

Его раздражали такие разговоры. Он-то полагал, что попал в точку, не замечая, что несет чепуху. Но я не стал возражать, ведь получалось, что моя магия действует. Ведь это было все, что он видел и это меня устраивало. Он думал, что я способен управлять собственной жизнью, что я не страдаю, или не даю себе права страдать, что не мучаюсь от одиночества, которое бросает его самого от одной женщины к другой, к выпивке, к кокаину. Двух вещей он не мог понять. Что страдал он из-за того, что на самом-то деле сходил с ума. И второе, что в этом мире каждый испытывает страдания и одиночество, и никто не придает этому большого значения. Что в этом нет ничего особенного. Собственно говоря, и сама жизнь — ничего особенного, уж не говоря об этой его долбанной литературе.

Внезапно на меня свалились неприятности с неожиданной стороны. В один прекрасный день мне на работу позвонила жена Арти, Пэм. Она сказала, что хотела бы встретиться со мной. Что дело очень важное, но что Арти при этом не должен присутствовать. Не мог бы я приехать прямо сейчас? Я запаниковал. Не отдавая себе в этом отчета, я всегда волновался за Арти. Он был довольно болезненным и выглядел всегда усталым. Изящный, тонкий в кости, он переносил тяготы жизни более болезненно, чем большинство. Я так перепугался, что стал умолять ее рассказать в чем дело сейчас, по телефону, но она отказалась. Сказала, правда, что дело тут не в здоровье, никаких страшных диагнозов. У них с Арти возникли личные проблемы, и ей требовалась моя помощь.

Я сразу же почувствовал эгоистическое облегчение. Видимо, проблема была у нее, а не у Арти. И все же пораньше ушел с работы и поехал к ней на Лонг-Айленд. Арти жил на северном побережье Лонг-Айленда, а я на южном. Так что это было не столь уже далеко от меня. Я рассчитывал, что поговорю с ней и успею домой к ужину, разве что чуть-чуть опоздаю.