— Народ они спокойный, непьющий. Негордый народ, не в пример нынешнему нашему. Работой никакой не гнушаются. Ребята ихние на рынках шмотки толкают, женщины больше дома хозяйствуют, а уж чем девки зарабатывают — известно… Беременеют часто, но от кого — не поймешь. Живут не по-христиански. Женятся аль нет — мне неизвестно, а только ребятишек малых хорошо досматривают. Всем табором. Не разбирают, где чей. Верховодит у них толь пои, толь шаман — не знаю. Не видала его ни разу. Чуть какой спор — они к нему бегут, он все разбирает, и как он приговорит, так все и поступают, и обид никогда промеж их нет. Видно, справедливый человек. Он и лечит их. Они вообще дружно живут, как мураши. Дурного слова друг другу не скажут. Порой завидки берут, как от своих наслушаешься за день… А еще они по ночам поют. Нечасто, но бывает. Негромко так, чудно. И фонарики жгут — вроде наших свечек. А чтоб в церковь там или в кино — это нет. И в школу детвора не ходит. Так что ничего дурного сказать про них не могу, а наговаривать не приучена.

— Да мне и не нужно дурного, Нина Петровна. Мне правда нужна.

— Эх, милок, мой сыскарь тоже мне про правду когда-то говорил… Такой же был, как ты, рыжий…

— Да я разве рыжий? — возмутился Авенир.

Но старуха не ответила, надулась угрюмо и ушла, прихрамывая, спать. Даже чай не допила.

IV

Пристраиваясь с биноклем у подоконника, Авенир ощущал легкое волнительное покалывание под ложечкой. Надо же, как все обернулось! Новое положение дел ему очень даже нравилось. Оно поднимало его над обыденностью. Больше всего на свете Авенир Можаев боялся стать «как все».

Не сразу глаза его привыкли к странным контурам и раскраскам ночных образов прибора, он крутил и тискал настройки, подгонял резкость под свои близорукие и, что греха таить, чуть косоватые очи. Наконец в серых и черных полутонах проступили очертания жилища загадочного народа. Видны были фасад, крыша и часть внутреннего двора.

Первое, что поразило его во дворе вьетов,— это необычайная, нерусская чистота. Отбросы со всего здания паковались в огромные пластиковые мешки — и никто, даже голопузая малышня, не бросала во дворе ни кусочка.

— У них на родине, где объедки — там мыши,— сказал себе Авенир.— А где мыши — там змеи. А змеи там у них страшные.

Поежившись, он продолжал наблюдать. По темному двору еще ходили вьетки — в пузырчатых хлопчатых штанах и длинных рубахах, стирали белье в длинных жестяных корытах странным способом — с песком и камнями. Во всех комнатах горел огонь, вьеты дружно ужинали за столами. Судя по всему, в каждой комнате жили три-четыре пары и размещались там, как сельди в бочке. Когда свет в окнах погас, Авенир поневоле стал свидетелем разных пикантных подробностей чужой жизни. Похихикивая и стараясь не увлекаться, он обратил внимание на то, что в окнах верхнего этажа свет не горел, да и в прибор ничего не удавалось увидеть — зашторено. Вскоре взошла луна. На крыльцо, позевывая, вышел одинокий вьет — держать караул.

Авенир заскучал и, чтобы не уснуть, принялся крутить в голове сегодняшние воспоминания — до жестов, до интонаций. С Беллой, ревнивой мамашей пропавшего Петруши, все было ясно, а прочие персонажи вызывали у него недоумение. Непохож был Юрий Карпович на отца, у которого похитили чадо. Все что-то прикидывал, взвешивал, будто сомнительную сделку вершил. Иконописный компаньон его выглядел предпочтительнее. Человечнее, что ли. А красавице Веронике зачем вмешиваться? Ей бы злорадствовать втихомолку… Экая змеиная семейка! Авенир очень доволен был своим поведением в их доме. Просто и благородно. Эпизод со Скорпи он ухитрился в воспоминаниях опустить.

Вдруг на плоской темной крыше вьетского пристанища появилась чья-то фигура.