— Хочу тебя!.. Люблю, ненаглядный мой!.. Руки твои как раскаленные щипцы, как дуновение ветра в знойный день! Целуй же меня, люби, ласкай!..

И он ласкал ее так, как не умел, а может, не хотел ласкать Канахар. Он играл на ней, как на дибуле, забирая в рот поочередно то один, то другой сосок, целовал живот, нежно стискивая длинными пальцами ягодицы, от чего Кари хотелось вылезти из собственной кожи точно так же, как вылезла она из одежд и одеял. Выгибаясь и постанывая, переворачиваясь со спины на живот и обратно, она в свою очередь жадно приникала губами к телу арранта, успевшего незаметно избавиться от халата, сапог и штанов, ерошила короткие его волосы на голове, терлась щеками о золотистые кудряшки на груди. Замирая и вновь начиная ерзать, если уж очень доставал ее искусный любовник, она чувствовала, что из глаз ее сыплются искры, а из глотки рвутся звериные вопли, коими только волков в зимней степи пугать.

— Ну иди же на меня! Возьми меня! Не мучь! — удалось наконец выговорить Кари, изнемогавшей от наслаждения, доселе ей незнакомого, однако неутомимый аррант продолжал терзать ее. От горячих прикосновений его рта девушка совершенно лишилась рассудка. Обливаясь потом, трудно ловя ртом воздух, она, казалось, вот-вот расстанется с жизнью! Еще немного — и умрет, не может не умереть от наслаждения! Что же это еще он делает, что вытворяет с ее дрожащим, исходящим любовным соком телом?..

Руки и губы вездесущего арранта приникали к ней И проникали в нее так, что из глаз Кари текли слезы, а крики превратились в чуть слышные всхлипывания. Несколько раз она прощалась с жизнью, и умирала, и возрождалась, с ужасом и восторгом понимая, что после всего, что проделывает с ней бесстыжий, ненасытный улигэрчи, уже никогда не станет прежней. Он не смел, не должен был заставлять ее чувствовать такое наслаждение! После этого просто незачем, невозможно жить, как она жила раньше! После этого и без этого все — промозглый день, и она не хочет, не может…

— Возьми меня! — молила она со слезами в голосе. — Возьми. Сейчас! Я не могу больше! Не могу…

Эврих издал тихое ласковое рычание, и она содрогнулась от удовольствия, почувствовав, как он проникает в нее, протискивается и тонет, как брошенный в зыбучие пески камень. Нет, не тонет, а растворяется, как вылитое в реку молоко. Растворяется и становится ею, так же как она становится им, и вот уже они оба — или новое, получившееся в результате этого чудесного слияния существо? — начинают двигаться в едином ритме, и волны наслаждения накатывают одна за другой, смывая все мысли, все чувства, кроме неизъяснимого, неизмеримого, всезатопляющего восторга, после которого вспыхивает нестерпимо яркий и радостный свет…

Придя в себя, Кари была уверена, что побывала на пороге смерти. Нельзя было пережить такое и уцелеть. И то, что она уцелела, — было еще одно чудо.

Тело ее пело, и чувство благодарности к Эвриху переполняло девушку. Она прижималась к нему все сильней и сильней, а он продолжал гладить ее плечи и руки, но уже совсем не так, как раньше, и от этой тихой ласки Кари хотелось плакать и смеяться одновременно. Подобно котенку она вздрагивала и потягивалась, умащиваясь под нежно гладящей ее рукой, и только что не урчала от счастья.

Ей лень было шевелиться, лень было даже думать, и все же одна мысль маячила на краю сознания: почему этот аррант, делая почти то же самое, что и Канахар, позволил ей испытать неземное блаженство, тогда как куне за три года если и заставлял ее кричать, то лишь от боли? На жесткой земле, в темной берлоге, с потолка которой сочились тонкие струйки дождя, она ощутила себя любимейшей, желаннейшей, красивейшей и счастливейшей из женщин, хотя Эврих, столь часто называемый ею вруном, избегая лжи, не сказал ей ни слова о своих чувствах и не пытался убедить ее, что никогда не видал никого прекраснее.