Девушка поднесла костяную пластинку к глазам и некоторое время разглядывала свой собственный портрет. Косторез не льстил ей, и, если не считать длинных густых волос, то же самое лицо она ежедневно видела в зеркале. С той лишь разницей, что смотреться в обрамленное чудесными самоцветами серебряное зеркало не доставляло ей ни малейшего удовольствия, а созерцать выточенный из бело-розовой кости портрет было тревожно, радостно и немножко страшновато. Страшновато от того, что ваятель словно заглянул ей в душу, заглянул и обнаружил в ней нечто такое, о чем и сама она до этого мгновения не подозревала…

— Как ты сумел?.. — Энеруги слабо, беспомощно улыбнулась, затем лицо ее исказила болезненная гримаса, и она, не терпящим возражений голосом Хозяина Степи, спросила: — Резцы с тобой? Немедленно уничтожь этот медальон.

Батар скрипнул зубами. Вероятно, он все же был не прав, представляя Энеруги несчастной, забитой и беспомощной жертвой. Было в ней что-то и от палача, иначе не смогла бы она выжить в этом проклятом дворце! Может быть, зря он проявил слабость и не воспользовался переданным ему Сюргом ядом? Даже если она и была куклой в руках Имаэро и иже с ним, кукла эта прекрасно разучила роль Хозяина Степи и способна была причинить людям не меньше зла, чем настоящий, преисполненный завоевательских планов Хурманчак…

— Имаэро полагает, что ты догадался, кто такой Энеруги Хурманчак, но, пока у тебя хватает ума молчать, он не станет портить тебе жизнь. Отослав рабыню, которая должна была подтвердить, что тебе можно верить, ты возбудил у него подозрение. Если же кто-нибудь увидит этот портрет… Уничтожь его здесь, на моих глазах, и впредь не смей вырезать ничего подобного. Надеюсь, ты никому его не показывал? — Губы Хурманчака сжались в прямую линию, и Батар безмолвно принял протянутый ему медальон.

Прошло некоторое время, прежде чем склонившийся над столом косторез разогнул спину и бесцветным голосом произнес:

— Желание Хозяина Степи исполнено.

— Тебе удалось уничтожить изображение так быстро? — недоверчиво щурясь, Хурманчак сделал шаг к столу.

— Чтобы превратить идеал в ничто, достаточно нескольких мгновений. Чуть тронуть резцом нос, губы, и портрет утратит всякое сходство. Хозяину Степи не о чем беспокоиться, — сухо ответил Батар. — Даже неумеха за один день способен испортить то, что тысячи искусников сто лет создавали.

— У тебя странный вкус… Твой идеал далек от совершенства, — медленно сказала Энеруги, стараясь не встречаться глазами с косторезом. — Но… Я поговорю с Имаэро, и надеюсь, мне удастся убедить его не посылать тебе больше подарков, которые ты все равно не в состоянии оценить. Довольно, впрочем, толковать о вкусах! Как говорят, у каждого свой, а у осла — ослиный. Ты обещал принести Мне эскизы ширм. Где они?

— Здесь. — Батар извлек из сумки папку с рисунками и начал раскладывать их на столе перед Хозяином Степи.

— О, какая прелесть! — воскликнула Энерущ, склоняясь над эскизами. — Твой вкус изменяет тебе только в выборе любовниц, в остальном же он, на мой взгляд, безупречен.

— Разве я говорил об идеальной любовнице? Я показал Хозяину Степи идеал женщины, а это совсем, не одно и то же…

— Значит, мы говорили о разных вещах. Но тогда я не понимаю, чем тебе не понравилась вчерашняя рабыня?

— Как я уже признался — терпеть не могу доносчиц. А кроме того, кто, мечтая о лебеди, соблазнится вороной?

— Ах, кабы лебедь! — пробормотала Энеруги чуть слышно, а вслух с печальной улыбкой спросила: — Не принимаешь ли ты осла за чистокровного скакуна из-за того лишь, что хозяин, решив повеселиться, нацепил на него парадную конскую сбрую? Бросил бы ты свои мечтания, проще и легче бы тебе на свете жилось!

— Проще, оно конечно! — угрюмо проворчал Батар, припоминая, что то же самое говорила ему давеча Ньяра.