Спустя некоторое время после появления Имаэро в Матибу-Тагале народу было объявленоi что жениха Тинкитань укусила гюрза и сраженная горем невеста удалилась в обитель Праведных Дев, дабы до конца своих дней скорбеть о любимом.

Скорбеть ей и правда полагалось, причем не только о красивом и смелом женихе, отравленном по приказу Имаэро, но и об убитом в какой-то глупой стычке брате, место которого девушка, после недолгих препирательств, заняла. Справедливости ради следует отметить, что жениха она не любила и выбран он был для нее наями по каким-то не вполне понятным ей тогда соображениям. Что же до Энеруги, то его, по глубокому сестриному убеждению, давно уже пора было прикончить, ибо жестокость Хозяина Степи превосходила даже его безграничную отвагу.

Тинкитань должна была скорбеть, и внешне это получалось у нее безупречно: внезапная смерть любимого ная, добровольный уход в затворницы единственной вe сестры — лже-Энеруги был безутешен и потому редко появлялся на людях. Однако в глубине души девушка ликовала, надеясь исправить хотя бы часть того ужасного зла, которое принес в этот мир ее брат. Ой-е! Наивность ее не знала пределов!

Имаэро, так же, впрочем, как и все прочие, знавшие о подмене грозного Хозяина Степи его молчаливой слабохарактерной сестрицей, способной реветь над каждым прирезанным трусом, каждой опрокинутой на спину девкой, до поры до времени не спорили с ней и, поддакивая ее словам, поражаясь «величию ее души», продолжали поступать так, как считали нужным. Лучшие из них не были злодеями. Наряду с мыслями о славе, богатстве и власти, они, под влиянием Цуйгана, прониклись идеей о необходимости сильного правителя, который сумеет объединить Вечную Степь, принести мир народам и стать во главе Великой Империи, коей не существовало доселе на этом континенте. Наиболее просвещенные из них мечтали увидеть Новую Степь, которая, позаимствовав все лучшее из культуры приморских городов и Саккарема, убережется от их недостатков, и ради этого готовы были не только назвать Хозяином Степи глупую девку, но и терпеть ее вздорные выходки, надеясь, что в окружении мудрецов и дурак чему-то да выучится.

И она училась. Понимать людей и свое место среди них. Слышать недосказанное, отыскивать тайные мотивы поступков, зачастую не имеющие ничего общего с явными, заставлять считаться со своим мнением и исподволь руководить окружающими, внушая им, что действуют они так по собственной воле. Это было непросто, ведь, согласившись занять место брата, она потребовала, чтобы Имаэро обещал сделать все возможное, дабы прекратить ненавистное ей кровопролитие, и это было лучшим свидетельством ее неискушенности. Слава Промыслителю и Великому Духу, у нее достало мозгов не затевать скандал, когда стало ясно, что для ближайших сподвижников хитроумного дядюшки она ничто — пустое место, и таковым и останется, ежели не сумеет заслужить их уважения. И она заслужила.

Если требовали обстоятельства, она гарцевала перед строем степняков и рубилась с саккаремской панцирной конницей, пила ненавистную арху и ругалась, как умел ругаться только Хурманчак. Проводя бессонные ночи перед военными советами и прочитав все, что рекомендовал ей старый Цуйган, и все, что удалось раздобыть сверх того о воинских походах и устройстве государств, она вынудила наев согласиться, что голова у нее работает не хуже, чем у покойного брата.

С тех пор как Тинкитань сама начала лучше разбираться в происходящем, ей легче стало понимать Имаэро. Утолив жажду мести страшными расправами в Уму-кате, он тоже предпочел бы прекратить всякие военные действия, однако плохо представлял себе, как погасить охвативший Вечную Степь пожар, который сам же и разжег с помощью Хурманчака и Зачахара.