Ривлин медленно покачал головой:

— Пробуйте сколько влезет, но, если вы будете честны сами с собой, вам придется признать, что подобную жестокость нельзя простить. Я не рассказал родителям Сета всего — только как он умер. Они обняли меня, сказали, что понимают, но я знаю, как глубока их боль, знаю, что рана, которую я им нанес, не заживет никогда.

Потому что никогда не заживет твоя рана.

Выражение горькой печали смягчило его черты, а улыбка согрела сердце Мадди. Голосом, который успокоил бы самого капризного ребенка, Ривлин произнес:

— Не будьте такой грустной — это мое бремя, и я научился нести его. Ничего с этим не поделаешь, как бы вам ни хотелось. И… не стоит жертвовать из-за этого сном. — С этими словами он улегся на одеяло, потянув за собой Мадди. Она умостилась на земле прерии, на которой они устроили свою постель, подумав о том, что Ривлин — самый загадочный человек из всех, кого ей доводилось знать.

На первый взгляд он вроде не так уж и сложен — слуга закона с ясным представлением о своем долге и со столь же ясным суждением о том, что правильно, а что нет; достаточно честный и порядочный, чтобы не ждать от него подвоха. А приглядишься к нему поближе и увидишь, что этот человек — настоящее скопище противоречий. Ривлин рос, ни в чем не зная нужды, у него была большая, любящая семья, были деньги, вместе с которыми к каждому приходят определенное общественное положение и влияние в обществе. Несмотря на несколько простонародную манеру разговора, он производил впечатление человека образованного. Поскольку на него возлагались семейные надежды в деловом отношении, образование ему дали куда более серьезное, чем ей.

И ко всем этим благам он повернулся спиной и ушел из родного дома, предпочитая жить одинокой, опасной, по преимуществу кочевой жизнью за пределами цивилизации. По сути, Ривлин стал человеком без будущего и просто существовал день за днем, принимая то, что приносит каждый из этих дней, и с непритворным безразличием относясь к жизни и смерти.

Мадди протянула руку, чтобы получше укрыть его одеялом. Увы, больше она ничем не могла ему помочь.

А Ривлин смотрел на звезды у себя над головой и грустно улыбался. Если бы Мадди Ратледж хоть наполовину так заботилась о себе, как она заботится о других, в ее жизни было бы куда меньше путаницы. Вместо этого она, рискуя быть наказанной, подкармливала приютских ребятишек в промежутках между скудными ежедневными трапезами и поехала в Оклахому, потому что справедливость нуждалась в слуге. Она с полным сознанием своего долга вела борьбу во имя справедливости, но не одержала ни одной победы, даже самой маленькой. А теперь эта женщина пытается успокоить его совесть и избавить его от чувства вины.

Поерзав из стороны в сторону, Мадди удобнее уселась в седле. Послеполуденное солнце безжалостно жгло их своими лучами, немереное количество мух. налетевших неведомо откуда, жужжало вокруг лошадей, шедших легкой рысью.

— В такие минуты о дожде вспоминаешь почти с радостью, верно? — прозвучал рядом с ней голос Ривлина. Она кивнула.

— Фургон впереди.

О Господи, прошу тебя! Только бы не еще одна попытка убить нас!

Мадди вгляделась в расстилающиеся перед ними просторы прерии. В неглубокой лощине действительно остановился среди моря травы одинокий фургон — холщовый тент, заплатанный и кое-как закрепленный, трепетал на легком ветру, два быка с ярмом на шеях лениво пощипывали траву у себя под ногами. У переднего колеса, опершись на него спиной, сидел мужчина.

Пока Мадди разглядывала эту сцену, мужчина лениво встал на ноги. Он был одет в лохмотья, на голове — старая, истрепанная шляпа, на бедре кобура. На вид ему было около сорока.

— Подъедем поближе, — спокойно произнес Ривлин, сощурив глаза. — Держитесь позади меня и чуть слева, понятно?

Мадди кивнула.