– … Теперь предводителями моей личной армии будете вы оба, – сказал Девлик Миланору в комнате поместья Бартрес после того, как в мозгу его пронеслось мгновенное воспоминание. – Предводителями во всем. Обувайте солдат, одевайте их, кормите и давайте жалование по своему усмотрению. Я более никогда не буду полководцем, вставшем во главе колонны; теперь я буду только отдавать приказы. Куда идти, с кем сражаться.

Миланор коротко кивнул и не сказал в ответ ни единого слова. Неизвестно, каким он был до проклятия, но избавление от чар не заставило его лучиться счастьем или источать веселье. Говорил он мало, а в беседах с Девликом по большей части со всем соглашался. Для того чтобы согласиться, не нужно говорить – достаточно просто кивнуть.

Девлик тоже никогда не был склонен к долгим или бестолковым разговорам. Выдав приказы новым генералам, он немедленно покинул Бартрес, сел на Дикаря и помчался по слякотной дороге на запад. Казалось, он вдруг решил вернуться обратно в Белоранну, но через несколько льюмилов, на границе с Троллером мертвец заставил коня свернуть налево, к югу. По лесной дороге, в окружении серых ноздреватых сугробов, прячущихся под сенью соснового леса, он проскакал до самой ночи и под полной луной достиг угрюмого черного холма с развалинами на вершине. Луга вокруг лежали в серых, тускло мерцающих в лунном свете шубах сугробов. Темные массивы рощ окаймляли их, словно ограды, а в прорубленных в подошвах холма оврагах застыли пойманные ночным заморозком медлительные ручьи. Резкий ветер свистел в остатках каменной кладки с перерывами, то громче, то тише – как будто вел беседу…. Приветствовал, издевался, зазывал. Повинуясь непонятному зову, какому‑то противоестественному для мертвого разума любопытству, Девлик сполз на землю со спины усталого коня и поплелся за частокол каменных зубов, жестоко изъеденных неведомой стихией. Он зашел во внутреннее кольцо, не имевшее совершенно никаких правильных очертаний. Всюду валялись кучи спрессованного наносами перегноя; в редких местах на поверхность выступали острые края обломков каменных блоков. Кучи располагались рядом с «зубами», а немного дальше было свободное пространство. Центральная постройка не подвергалась таким тотальным разрушениям, как стены, но время не пощадило и ее. Одна башня почти полностью разрушилась и походила сейчас на полузасыпанный подтаявшим, а потом вновь смерзшимся снегом гнилой пень внушительных размеров. Главное крыло превратилось в мертвый скелет, в котором не осталось ничего, кроме голых стен – без потолочных перекрытий, с рассыпавшимися и потерявшими форму оконными проемами, с обвалившимися лестницами. Только правая башня, нелепая и одинокая в своей неуместной высоте, осталась относительно целой. Девлик задрал голову и посмотрел на самый верх, смутно припоминая какие‑то события, связанные со смотровой площадкой на этой башне. На мгновение он почувствовал странную тоску и скривился, будто внезапно снова обрел способность чувствовать боль. Однако мимолетная странность быстро исчезла.

Девлик медленно обозрел руины, гудящие и постанывающие в таинственном сиянии луны. Он поднял руки, словно собираясь погладить выщербленные стены. Мертвые черные губы дрогнули и прошептали: «Беорн». Склонив голову, Девлик прислушался к собственным словам и даже нахмурился, пытаясь извлечь смысл из произнесенных звуков. Странным образом, они притягивали его и заставляли снова и снова сотрясать воздух, говоря все громче и громче. Он не помнил этого места, не мог представить себе, каким оно было раньше. В его памяти царили те же самые тени и расплывчатые пятна, которые сейчас дрожали и пели в неверном лунном свете. Тем не менее, он не мог уйти, не мог оторвать взгляда – более того, Девлик вдруг понял, что борется со стремлением зайти внутрь мрачной башни и забраться на ее верхнюю площадку. Что гнало его туда? Прежняя жизнь, непостижимая и не захороненная до конца в глубинах сознания? Она рвалась наружу, как пузыри газа стремятся всплыть на поверхность болота, и прорывалась, раскрываясь и заставляя мертвеца вздрагивать.