Анна показала на дамасские ковры, лежавшие на полу, и напомнила королю о слухах о том, каким образом они достались Уолси. Теперь он собирался защищать своего бывшего фаворита. И он пересказал Анне историю о взятке, полученной в Валенсии. Губы его при этом скривились, хотя раньше он не придавал слухам значения.

Они прошли через великолепно обставленные спальни, восхищаясь атласными покрывалами, бархатными, атласными и парчовыми подушками.

– Дорогая моя, – сказал Генрих, – думаю, твои покои должны располагаться здесь, потому что это лучшее место в Хэмптон-Корте. Комнаты, конечно, должны быть расширены. Я заменю потолки. Здесь все будет великолепно. И это нужно сделать как можно скорее.

– На это придется потратить несколько лет, – заметила Анна. – К тому времени, возможно, ты получишь развод, если, конечно, ты его когда-нибудь получишь!

– Дорогая моя, – он обнял ее за плечи. – Мы долго ждали, и терпение наше лопается, но теперь ждать осталось недолго. У Крэнмера есть идеи. Да и этот простолюдин, Кромвель, тоже не дурак! Действительно, на переоборудование дворца понадобится год или два. Но не волнуйся, задолго до того, как мы закончим эти работы, ты станешь королевой Англии!

Они немного посидели у окна, так как день был теплым. Он с энтузиазмом рассказывал о том, что собирается сделать. Она не слишком внимательно его слушала. Хэмптон-Корт навеял ей воспоминания о лунной ночи, когда они с Перси вот так же сидели у окна и говорили о будущем счастье!

И она спрашивала себя, будет ли она когда-нибудь жить в этих комнатах, которые король собирается для нее перестроить? Ведь Уолси тоже когда-то строил свои планы в этом доме.

– Представляешь, дорогая, наши перевитые лентой инициалы! – говорил король. – Дорогая, ты дрожишь. Пойдем отсюда.

В своем доме в Вестминстере Уолси ждал прибытия Норфолка и Саффолка. Дни его были сочтены, и Уолси знал это. Это был конец его славы, его ждет безвестность, и то, если повезет. Ведь история доказала, что если великие люди теряют благосклонность их повелителя, они вслед за этим теряют и голову. Те, кто жил в славе, должны умирать насильственной смертью. Так часто случалось. А Уолси был болен душой и телом. Он чувствовал боль в районе солнечного сплетения и в горле. Это было предвестником того, что называли разрывом сердца. Но самым неприятным моментом его жизни стал тот момент, когда он прибыл вместе с Компеджио в Грэфтон, и оказалось, что при дворе ему не приготовили места для отдыха. Для его коллег кардиналов были приготовлены покои в соответствии с их положением, но для Уолси, бывшего любимца короля, не предоставили даже кровати, где он смог бы дать отдохнуть своему больному телу. И тогда он понял, что король его не любит. И если бы не молодой Генри Норрис, он не знал бы, что ему делать. Он уже и без того пережил множество унижений, способных разбить сердце гордого человека. Норрис, конюх, красивый юноша с добрыми глазами, предложил уставшему с дороги старому человеку свою комнату. И это несколько обрадовало кардинала. На следующий день, когда Уолси вместе с Компеджио были приняты королем, Его Величество не смягчился. Его маленькие глазки зло смотрели на кардинала, а губы были поджаты. Однако чувствовалось, что Генрих был не в своей тарелке. Он никогда не стал бы ненавидеть старого друга, встретившись с ним лицом к лицу. Слишком много воспоминаний их связывало.