Реджи улыбнулся.

– Можно подумать, что вы говорите о женщине, а не о самом заурядном городе с двумя-тремя фабриками. Вы чудак, Джо.

Тут к нашему столику подошел Тедди Сомс.

– Мы все здесь чудаки,- сказал он и громко рыгнул.- Прошу прощения, я, кажется, слегка на взводе. А ведь не с чего бы. Когда я был в летных частях, от такой малости я бы ничего и не почувствовал вовсе.- Он тяжело плюхнулся на стул.- Голосую за новую войну.

– Типун тебе на язык,- сказал Реджи.- Никогда не было мне так скверно, как во время войны.

– Надоедает, это верно,-сказал Тедди.- Но зато куча денег и никаких забот. Пива хоть отбавляй, табаку хоть отбавляй, женщин хоть отбавляй. Споем нашу старую, летную, а, Джо? – И он затянул негромко: «Коты на крышах и на карнизах…»

– Не стоит,- сказал я.- Рановато еще для нецензурных песен.

– Совсем забыл, что я теперь респектабельный,- сказал Тедди.- Когда-то я пел эту песенку во всех фешенебельных отелях Линкольншира. И все ребята, во главе с капитаном, подтягивали. Счастливые денечки!

– Для тебя, может быть,- сказал Реджи.- А для меня это был ад. Сначала – ученье.

Потел под палящим солнцем в колючем шерстяном белье. Затем чистил картошку.

Затем стал самым нерадивым писарем во всей английской армии. Вот тут какое-то время я, правду сказать, был безмятежно счастлив. По крайней мере мне не приходилось иметь дело с заряженными винтовками и прочими не менее опасными предметами. Затем какой-то бесчеловечный чиновник из военного министерства принялся урезывать личный состав штабов, и я из самого нерадивого писаря превратился в самого напуганного рядового. День, когда я снова надел штатский костюм, был счастливейшим в моей жизни. И что же – возвращаюсь домой и узнаю, что подлая Библиотечная ассоциация сделала вступительные испытания в десять раз более сложными, чем прежде, так что женщины и разные типы, которые отсиживались в тылу, получили теперь перед нами преимущество…

– О служебных делах не говорить,- сказал Тедди.- А Библиотечная ассоциация – это служба. Тут нет никаких сомнений.- Он поглядел на меня, протянул руку и пощупал материю моего костюма.- Шерсть первый сорт,- сказал он.- А взгляните на эту рубашку, на этот галстук! Боже милостивый, неужто все по талонам, мистер Лэмптон?

– У него большие связи,- сказал Реджи и поднял, словно салютуя, сжатую в кулак руку.- Голосуйте за лейбористов!

– Бросьте дурить,- сказал я.- Вы же знаете, что Хойлейк терпеть не может политики.

– Это не политика,- возразил Тедди.- Просто поговорка. Реджи, бывало, писал ее мелом на танке, прежде чем ринуться в битву.

– Ни разу в жизни не влезал внутрь танка,- сказал Реджи.- Видел только однажды, как немец открыл люк башни Шермана и бросил внутрь ручную гранату. Чувство безопасности, которое танки внушают на первый взгляд, совершенно иллюзорно.

Честно говоря, я сторонник старой доброй войны на измор, когда ты сидишь в уютном бетонированнрм блиндаже, а артиллерия делает за тебя все дело. Но я так и не сумел убедить в этом генеральный штаб. Мнс все время приходилось наступать – по всей Африке, по всей Италии.

– А ведь я узнал тебя, когда смотрел «Победу в пустыне»,- сказал Тедди.- Смельчак с окровавленной повязкой на лбу, бросающий, размахивая саблей, солдат в атаку.

– Было бы неплохо, если бы это был я,- сказал Реджи.- Но я был одним из тех бедняг, которых бросали.

До меня донесся смех директора библиотеки – визгливый, немного бабий.

– Это он так смеется, когда рассказывают соленые анекдоты,- заметил Реджи.- У него на каждый случай жизни свой смех. Почтительный смех, утонченный смех, саркастический смех – когда я скажу что-нибудь, что ему не по нутру… Если бы он был моим сержантом, я бы уж нашел случай подстрелить его.