Они посмотрели и на него, когда он проходил мимо, но лишь мельком. Он почти не удостоился их внимания, как будто они были алаагами. Они ничего не делали и не производили никакого шума. И уж никак не были они вместе. Даже когда на углу было больше одной, они находились на отдалении друг от друга и вели себя так, будто других кошек рядом с ними не было.

Возможно, они заявляли нечто вроде территориальных притязаний. Но в таком случае не было заметно, чтобы какую-то территорию захватывали или защищали. Только молчаливое выжидание и наблюдение.

Может быть, подумал он, скорее, не они похожи на алаагов, а он, а они все напоминают людей - занятых каким-то ритуалом, непостижимым для алаага, и который он, алааг, игнорировал, потому что для него не было резона вникать или вмешиваться.

Как Марии могло прийти в голову, что он восхищается алаагами и хочет быть похожим на них? Он всегда считал, что ненавидит алаагов тайной ненавистью, до которой далеко даже его коллегам-переводчикам. Он ненавидел их больше других, потому что боялся больше; и он боялся их больше, потому что изучал их более вдумчиво и лучше понимал. О-о, были вещи, за которые он воздавал алаагам по заслугам,- более выраженная, чем у людей, страсть к порядку, чистоте, честности и моральной прямоте. Но не может быть правдой, будто он подсознательно хочет быть похожим на них, что он подражает им в каком-то смысле.

Насколько он себе представлял, это было то же самое, с чем он столкнулся когда-то в школе. Он никогда не сможет стать частью алаагского общества, потому что они не примут его. Он просто не был алаагом и никогда им не станет. Он выжил рядом с ними благодаря своему уму, как сказала Мария. И стараясь как можно чаще быть незаметным; и избавляя их от необходимости демонстрировать свое превосходство над ним. Именно в этих хитростях он был силен…

Его вдруг осенило, где он научился таким трюкам. Это было в старших классах школы, когда его перевели на два класса вперед и ему пришлось общаться с подростками обоего пола двумя годами старше его. По отношению к нему они вели себя как алааги. Ни за что не хотели принять его. Два года в этом возрасте означали огромное различие. Ни один не хотел водить компанию с мальчишкой на два года младше. Такая дружба приклеила бы к ним ярлык непохожести на остальных в том возрасте, когда все хотят быть похожими друг на друга. Притом за стенами школы он мог соперничать с ними в физическом, социальном или эмоциональном плане не более, чем с алаагами в их специальных зонах.

И он в то время ненавидел за это одноклассников, как сейчас ненавидит алаагов,- так ему казалось.

Но нет - устало шагая по освещенным восходом пустым улицам с кошками на каждом углу, он должен был признать, что ненавидит вовсе не их. Мария была права. Он жаждал быть признанным алаагами, стать одним из них, поскольку не мог получить признания в собственном народе. Но как у него не было признания со стороны одноклассников, так же невозможно было получить признание со стороны алаагов. В каждом из случаев он делал вид, что ему все равно, хотел отгородиться от этого - в то время как в душе одновременно ненавидел их и жаждал быть с ними.

Он ощутил неожиданное родство с кошками.

«Они похожи на меня,- подумал он о кошках,- живут поодиночке и умирают поодиночке».

Он остановился как вкопанный.

Он сделал неожиданное открытие, что вот сейчас совершил то, в чем обвинял людей из Сопротивления в Лондоне и других вроде них. Он отчитывал их за антропоморфизм - интерпретацию различных действий представителей другой расы в виде действий человека, что приводило к ошибочным выводам и надеждам.