— А это что за корзина? — Сурик наконец не выдержал и подошёл, вытирая руки о штаны. Лицо у него было настолько любопытным, что глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит от нетерпения.

— Это для ловли рыбы, — отмахнулся, не прерывая плетения. — Ловушка такая хитрая. Видишь отверстие? Рыба заплывает сюда, а обратно упирается в колья. Сидит и ждёт, когда Сурик придёт и заберёт.

— А можно мне тоже попробовать? — парень уже присел рядом и потянулся к прутьям.

— Пожалуйста, — пожал плечами. — Повторяй за мной, ряд за рядом, я поправлю, если что.

Сурик схватил прут с таким энтузиазмом, будто от этой верши зависела судьба его ужина. Впрочем, в каком-то смысле так оно и есть. Первые попытки вышли корявыми, прутья норовили разъехаться, узлы не держали, и мальчишка тихонько шипел сквозь зубы, переделывая один и тот же виток по три раза. Но руки у него ловкие, глаз цепкий, и к середине верши движения стали заметно увереннее.

В итоге посидели так часа два и сделали в сумме три штуки. Моих две, одна Сурика, и если к первым двум вопросов нет, то третья выглядела так, будто её плёл не человек, а одноглазый бобёр с похмелья. Но для первого раза вполне сносно, горловина на месте, колья торчат куда надо, и рыба, если не слишком придирчивая, вполне может и заплыть.

Подкинули дров в оба горна, проверили температуру, убедились, что всё идёт как положено, и отправились на речку. Можно было бы послать одного Сурика, но в организме после плетения уже появились крохи Основы, так что теперь хочется движения, воздуха и чего-нибудь, кроме глиняной пыли и дыма. Прогулка к реке с установкой вершей казалась идеальным лекарством от того бессилия, которое наступает, когда дела стоят, а ты физически не в состоянии их двигать.

В этот раз решил пойти дальше обычного. Привычные места у заводи слишком хорошо знакомы всем, от рыбаков до тех, кому чужие снасти мешают спать спокойно. Чем дальше от деревни, тем меньше шансов, что верши кто-нибудь обнаружит, а заодно можно осмотреть берег, который раньше не доводилось обследовать.

— Сурик, а скажи мне, тут нигде по берегу белые камни не попадаются? — поинтересовался, пробираясь через очередные прибрежные кусты, ведь тропа давно закончилась.

Сурик наморщил лоб и задумался, что для него процесс нетипичный, обычно он отвечает раньше, чем вопрос успевает закончиться.

— Белый камень… Не знаю даже, — протянул наконец, почёсывая затылок. — Есть какой-то сероватый, но он тебе вряд ли сгодится, хрупкий очень, в руках крошится.

— Где? — я даже остановился.

— Ниже по течению, — Сурик махнул рукой. — Ближе к мосту. Там на берегу целые россыпи, я ещё мелким туда с пацанами бегал, камнями кидались. Они если об скалу треснуть, в порошок рассыпаются, белый такой.

Хрупкий, сероватый, крошится в порошок у воды… Очень интересно, если это то, о чём я думаю.

— Пошли туда, — я ускорил шаг, и Сурик, не ожидавший такого оживления, споткнулся на ровном месте и побежал следом.

Топки в обоих горнах заложены с запасом, и дров должно хватить на пару часов, но всё равно нужно поторопиться. Мы шли вдоль берега, иногда ныряя в заросли ольшаника, иногда выводя на открытые участки, где река раздвигала кусты и блестела на вечернем солнце.

Двигались быстро, почти бегом, и вскоре впереди показался мост. Деревянный, перекинутый через реку в узком месте, где берега сходились метров до семи-восьми.