Ялмар прикусил губу. Глубоко вдохнул.

— Айнс... — тихо сказал он. — Давай ещё помолчим.

— Я возьму тебя за руку, — просто сказал младший мальчик. — Наверное, я опять не испугаюсь тогда.

— Бери, — кивнул Ялмар.

И они замолчали, стоя друг возле друга и вглядываясь-вслушиваясь в темноту.

Стен не стало. Ударили стеклянные колокола. И накатились запахи и звуки, а вместе с ними — пришла песня. Её пели не на немецком, точно — но так же точно Ялмар понимал слова...

Он в мире первом смотрел телевизор,

читал Кастанеду, сушил носки,

И пёс одиночества рвал его горло

тупыми клыками хмельной тоски.

А в мире втором мотыльки и звезды

хрустели, как сахар под сапогом,

И смысла не было, не было —

ни в том, ни в другом...

Айнс всхлипнул — но не от слёз или страха, а словно бы удивлённо...

А в мире третьем он стиснул зубы,

подался в сталкеры мёртвых зон,

Сдирал дымящийся полушубок,

пройдя сквозь огненный горизонт,

Ввалившись в прокуренное зимовье,

рычал из спутанной бороды,

Что смысла не было, б...я,

не было, туды-растуды.

И только Солнце снова

будило его, дыша в висок,

Шептало: «Вставай,

ведь такова твоя функция

Во всех попутных мирах,

где горит моё колесо,

До поры, пока не вытек бензин!»

Потом подчинялся иным законам,

узнавши, как, и узнавши, где,

Становился лёгким и незнакомым,

трёхпалым листиком на воде,

Слетал, планируя, на поверхность,

и было пофиг, куда снесёт,

И смысла не было, не было,

не было — и всё...

— Не бойся... — попросил Ялмар, хотя было уже ясно, что Айнс не боится. Музыка продолжала звучать, песня не кончалась, она словно бы стала ближе...

А небо скрипело, кричало: «Где ты?!

Идёшь ко дну ли, бредёшь ли вброд?»

Неадекватный клинок победы

был злым и кислым, как электрод,

Когда, посвящая Атланта в лорды,

ложился на каменное плечо,

А смысла не было, не было,

не было ни в чём.

И только Солнце снова

будило его, дыша в висок,

Шептало: «Вставай,

ведь такова твоя функция

Во всех попутных мирах,

где горит мое колесо,

До поры, пока не вытек бензин!»

Эй вы, подземные виноделы,

залейте в череп бокал вина,

Эпоха кончилась, просвистела —

кому хана, кому мать родна,

Края пергаментной Ойкумены

свернулись в трубочку на огне,

А смысла не было, не было

ни в ней, ни извне...

Слова песни были полупонятны, насмешливы, бесшабашны. И они звали. Да, звали, как зовёт старый друг: «Эй, Ялмар! Выходи, пошли на речку!» Как будто даже их пел голос заживо сгоревшего Валли. Только тот не умел петь... а вот всё же.

Гадал он: «Да что ж это в самом деле?

Неужто и вправду порвалась нить?

Неужто мои батарейки сели,

неужто нечем их заменить?

Неужто осталось стоять

у дороги и удивляться, как идиот,

Что смысла не было,

не было, а поезд идет.

Олег Медведев

И в этот самый момент, подумав про Валли, Ялмар начал видеть.

Берлин. 2 мая 1945 года

Готлиб Вегенер, Зигфрид Корн, Пауль Рауше, Генрих Тойзен, Линда Вильмонт и Вальтер Сеньци

Прогоревшее перекрытие рухнуло как раз в тот момент, когда последний перебежал его.