|
Рассказ он пока никому не показывает. Это его тайна. Ещё он умеет сочинять скороговорки. Сочинил Славке про ужа. Пусть учится не заикаться. Целый месяц сочинять пришлось. Сперва он ему другую сочинил, такую, что не только Славке, а и ему самому не выговорить быстро. Славка её забраковал. Сказал, что непонятная.
Жаловался жаворонок журавлю: «Задерживают жаворонку жалованье!» Жаловался жаворонку журавель: «Журавлиха жабу пережарила!» Что тут непонятного? Даже картинку можно забавную нарисовать. Сидит тощий голодный журавль на табуретке и клюв широко разевает. А журавлиха в переднике ему жабу огромную на сковородке жарит… — Виталька! Да Виталька же! — раздался над ухом голос матери. — Вот как ты торгуешь, да? Стою-стою, смотрю-смотрю, а он и не видит! Хоть ты лопни от крика! Опять на кого-нибудь уставился? Виталька виновато заморгал: — Ни на кого не уставился. Если не берут… Мать всплеснула руками: — Не берут! Да кто к тебе пойдет! Ты же сидишь и ртом мух ловишь! Надо завлекать, завлекать покупателя! Как бабушка делала, вспомни. Постой, а это что? А? Что же ты с прилавком-то сделал? Я тебе карандаш для чего дала? Да это ж… как тебе не совестно, а вдруг увидит, — понизив голос, она испуганно закачала головой. Ещё раз поглядела на прилавок и, не выдержав, прыснула, зажав рот ладонью. — Ну как ты можешь! — негодовала она. — Не-ет, видно, драть тебя придется! Виталька взглянул на прилавок. Толстенная Граммофониха в сбившемся набок платке, в мужском пиджаке, лопнувшем на плечах, красовалась на нем во весь рост. В одной руке она держала яблоко, другую, сжав в кулак, протягивала к носу перепуганного до смерти человека с реденькой забавной бородкой. — Это дьячка она так, что ли? — узнала мать. — Ну да! — кивнул Виталька. — Что ты на меня уставился? — снова повысила она голос. — Вот как ты торгуешь. Бабушка старенькая и то по три ведра продавала! — Да ну… будто мы торговцы. — Что значить — торговцы! Мы свои продаём. Что им гнить, что ли? — «Свои, свои»! Вон у Сейго нет яблок, значит, я с него деньги брать должен? — Зачем с него брать? Ему и так дадим. Пусть приходит. — А с других можно? Мать рассердилась: — Хватит языком чесать! Вот посмотрю, сколько ты сегодня продашь! И снова стоит Виталька рядом с «Правой» и «Левой», и торговля у него опять не идёт. Погода чудесная, с Днепра доносятся крики мальчишек, а тут считай гривенники. К Граммофонихе подошел мужчина в соломенной шляпе. Он все ещё размахивал раком с болтающейся клешней. Виталька слышит, как он говорит Граммофонихе: — Привет тебе, о Дульцинея Покровская! Закуска есть, не хватает на пиво. — И он помахал раком перед самым её носом. — Васька, не треплись, — гудит торговка. — Хватит хулиганские словечки употреблять! Но тот, слегка покачиваясь, продолжает: — Двадцать две копейки отпусти племяннику, Иоланта! Родному единственному племяннику! Виталька не выдержал и прыснул. Иоланта! — Что ты всё выражаешься?! Матюжник! — Тетя, сколько раз говорил: надо читать классическую литературу! — Он снял шляпу и сделал попытку поклониться. — Королева Марго, двадцать две копейки. — Да провались ты! На, возьми! Постой, у меня к тебе дело есть. — Она понизила голос. Теперь до Витальки долетали только отдельные слова. Но эти слова заставили его насторожиться. |
