– Насмешки?

– Да, сир. Они высмеивают двор, эдикты и...

– И меня?

– Да, сир.

– Ну?

– Сир, я считаю, что перед настоящим восстанием подобные листки перестают быть смешными, в них появляется злость.

– А вы, господин главнокомандующий? Что вы думаете?

Ролландар поклонился:

– Полностью согласен с капитаном.

– Понятно. Тогда скажите мне, капитан, почему памфлеты продолжают появляться? Почему они не запрещены?

– Сир, ну, на то есть две причины.

– Две причины? Хотелось бы их узнать.

– Во-первых, они попросту всплывут в другом месте, только будут лучше законспирированы, а значит мы не будем знать заранее о смене иронии на гнев.

– Совсем неплохая причина. А вторая?

– А вторая состоит в том, что памфлеты могут немедленно сменить тон.

– Хм-м-м. Значит, вы считаете, что насмешникам не следует мешать?

– Убежден, сир.

Его величество вздохнул:

– Ладно. Продолжайте.

– Сир, – сказал Кааврен, – я почти ничего не могу добавить к тому, что скажет лорд Ролландар, и простите, я очень устал.

– Да, да, мой добрый капитан. Можете идти – вы заслужили отдых.

Кааврен поклонился сначала его величеству, потом ее величеству, а затем главнокомандующему, после чего покинул Нижний Квартал, отдав по дороге необходимые распоряжения своим гвардейцам, которые должны были сопровождать их величеств обратно в покои. Ему вслед с почтением смотрели придворные, в глазах фрейлин читалось восхищение.

А усталый Кааврен покинул дворец, вышел на улицу и зашагал к дому.

ГЛАВА 13

Ранним-ранним утром, когда полог тьмы еще укрывает покой на улицах Драгейры и мрак нарушают только редкие сияющие сферы или лампы, висящие на стенах общественных зданий, а тишину – лишь шаги стражи, Кааврен устало возвращался домой. В голове тиасы беспорядочно сменялись события прошедшего и такого длинного дня. Казалось, он идет как во сне, разгоряченные лица и сверкающие клинки мелькают перед его мысленным взором, на него накатывают волны самых разных эмоций – страх, гнев, возбуждение и даже удовлетворение, – тогда, в безумии сражения, был слишком занят, чтобы что-то чувствовать.

Наконец тиаса подошел к своему дому и облегченно вздохнул. Открыв дверь, он услышал голоса и ощутил приятное возбуждение: его друзья не спали и сегодня ему не придется сразу ложиться в постель. Надо заметить, что эмоции, о которых мы упоминали, ярость сражения, временами становившегося почти безнадежным, – все еще владели им.

Первой тиасу заметила Тазендра, сидевшая напротив входной двери. Она вскочила со стула и, с широкой улыбкой и сверкающими глазами, вскричала:

– Кааврен! Какая чудесная была схватка, не правда ли? Посидите с нами, выпейте бокал вина и помогите нам рассказать, как все происходило, нашему старому другу Сахри. Кстати, вы не забыли Мику? А это Фоунд, лакей Айрича.

Тазендра, как и Айрич, устроившийся в своем любимом кресле, не выглядела сонной – факт, поразивший тиасу: он знал, что они провели в седле почти тридцать часов, а потом сражались еще десять или двенадцать часов. Мика также держался исключительно бодро, и только худощавый текла, по имени Фоунд, казался, на опытный взгляд Кааврена, утомленным долгим путешествием.

Так уж получилось, что воодушевление Тазендры подействовало на нервы тиасы чрезвычайно благотворным образом, и, сам того не замечая, он очутился в своем любимом кресле с бокалом вина в руке и весело смеялся, слушая, как Тазендра привирает подробности злоключений одного из их противников.