— Заводите машину и поезжайте, — повторяет Джереми, на этот раз направив пистолет ей в бок.

Американская Бабушка так и поступает. Женщина с красной лампой проходит мимо «аккорда» и идет к своему «таурусу», до которого еще несколько шагов.

— Куда мне ехать? — спрашивает Американская Бабушка, с трудом выговаривая слова.

И тут Джереми понимает, что допустил огромную ошибку. Огромное упущение. Забыл очень важную вещь. Прямо хоть зубами скрежещи.

Он забыл взять бутылку воды для женщины, чтобы пила в пустыне.

Высадить ее поблизости он не может. На этих улицах — нельзя. И он решает, что достанет для нее бутылку воды, пусть никто не сможет сказать, что он плохой парень.

— Налево, — говорит он ей. Потом через милю примерно, возле рощи мескитовых деревьев и каменной стены с почерневшими латунными буквами он говорит: — Направо.

Он направляет ее к своей улице и своему дому. Велит ей поставить «аккорд» вдоль дома, где его слепящая под солнцем белизна скрыта тенью. А потом он ей говорит, что надо зайти в дом, он ей даст бутылку воды, чтобы выпустить потом в пустыне.

— Хорошо, — говорит она тем же слабым прокуренным голосом. — Я к сестре еду, она меня ждет.

— Это всего минута, — говорит он.

В доме, в кухне, где пол покрыт раздражающе ярким синим пластиком, Джереми берет бутылку воды. Американская Бабушка прижалась спиной в угол. У Джереми возникает мысль, и он ее произносит вслух:

— Вам в туалет не надо?

— Прошу вас, — шепчет она. — Не убивайте меня.

— Все о’кей, все о’кей. — Ее перепуганная поза, эта вжатая в угол спина, эта попытка сделаться невидимой, как невидимым хочет быть он, невольно трогают Джереми. — Меня зовут Крис, — решает он сказать. Снимает бейсболку, показывая бритую голову. Когда ее найдет полиция, она скажет, что ее похитил бритоголовый по имени Крис. — А вас как зовут?

Она не отвечает. Голова у нее опущена, жесткие пряди рассыпались по плечам, подтянутая аккуратность выгорела без остатка.

Ганни появляется в дверях с другой стороны кухни — просто глянуть, как идут дела. И снова уходит.

Джереми не видит ее глаз за очками, и ему это не нравится.

— Не могли бы вы снять очки? — просит он, делая движение пистолетом.

Тонкие, в синих прожилках, дрожащие руки поднимаются к лицу и снимают очки. Глаза у женщины карие, утонувшие в морщинах. Она то ли не хочет, то ли не может на него смотреть.

— Я из Техаса, — говорит он, но зачем говорит, сам не знает. — А вы поблизости живете?

Она что-то пытается произнести, вроде «ага», но получается мычание, будто губы слиплись, и слезы медленно текут по морщинам левой щеки.

— Я слегка в беде. — Джереми соображает, что с кем-то говорит впервые за… за сколько времени? Как человек с человеком, по-настоящему. Ганни — его ангел, а вот Американская Бабушка, кажется, будет хорошим слушателем. — В этом мире есть очень плохие люди, — говорит он ей. — Лгуны, они неправду говорят про Ирак. Они эту ложь разносят, они отравляют атмосферу. И можете не сомневаться, ни… хрена можете не сомневаться, что они бы там ни дня не выдержали. И бывает, понимаете, что ты должен сделать то, что должен, и выбора у тебя нет, мэм, вот нет выбора. Идешь единственным путем и делаешь то, что должен делать, то единственное, что тебя учили делать, и тут вдруг — бабах!

Американская Бабушка вздрагивает, будто пытается глубже втиснуться в угол, и вторая слеза течет по лицу — теперь по другой щеке.