— Ах, луковый пирог! Какой деликатес! — и он потянулся за ним.

Тронутый желтизной князь жевал осторожно, затем он изрек:

— Великолепный пирог. Словно приготовлен моей матушкой. Поздравляю, многоуважаемая.

— Поздравлять следует господина Ливена, — ответила Луиза Верте. — Он его испек.

Томас вдруг почувствовал, как на него уставились три пары глаз — холодных, испытующих, враждебных. Начальник полиции, князь, филантроп Ребхан — все разглядывали его, словно три комиссара уголовной полиции арестованного преступника.

Собственный луковый пирог моментально показался Томасу безвкусным. Он механически жевал свою порцию. Этот господин Ребхан с каждой секундой нравился ему все меньше и меньше.

На своем тяжеловесном, с акцентом, немецком заговорил Бастиан:

— Вознесем хвалу за то, что есть на этом мире прелестная мадам Верте и это великолепное вино, которым я чокаюсь теперь за нее! Мсье!

Все подняли бокалы и выпили здравицу за покрасневшую Луизу Верте. Она ответила с легкой горечью:

— Это вино выросло по воле Божьей. И что, по той же Божьей воле мы не можем его продавать?

Елейно заговорил Ребхан:

— Это время испытаний, которые нам предстоит вынести, дорогая и уважаемая! Нам всем. А «Мои дела, думаете, идут по-другому? Разве и мое вино не остается нераспроданным?»

— Я говорю не о том, что не находит спроса наше вино, — сказала Луиза Верте. — А о том, что происходит с итальянским вином. Это же подлая спекуляция! Это же…

— Луиза, прошу тебя! — резко перебил ее Верте. Одновременно Томас Ливен заметил, как Ребхан, князь и начальник полиции обменялись взглядами. Томас быстро посмотрел на Бастиана. Тот тоже это заметил. Набирая луковый пирог на свою вилку, Томас спросил невинно:

— Итальянское вино, а что с ним?

И снова обменялись взглядами начальник полиции, князь и друг народа Ребхан. Томас подумал: «Мой старина Верте, он что, ослеп? И этих людей он считает своими друзьями? С такими я бы и на одном поле рядом не присел!»

Ребхан посмотрел на Томаса голубыми сияющими глазами и твердо ответил:

— Уже целый год Германия наводнена дешевыми итальянскими винами. Эти вина мешают торговле и разоряют нас всех. Поскольку каждый покупает, естественно, их, а не нашу продукцию. Откуда поступают эти вина? Никто не знает. Кто их импортирует? Никому не известно.

— Минуточку, — сказал Томас, — я думал, что лицензий на импорт иностранных вин никому не выдают — вы же мне вчера об этом рассказывали, господин Верте.

Тот горько рассмеялся:

— Да, говорил. Официально их и нет. Во Франкфурте находится американская комиссия. Она единственная, кто ведает импортными лицензиями. И на вино она их не выдает. Во всяком случае, считается, что не выдает.

— Она и в самом деле не выдает их, господин полковник, — елейно заговорил друг беженцев и образцовый христианин Ребхан. — Не станем же мы подозревать честных и неподкупных американских офицеров, не правда ли?

— Ни в коем случае! — испуганно сказал Верте. А Томас подумал: бедный парень, неужто ты позволил уложить себя на лопатки?

В эту ночь на одном из холмов, возвышавшихся над городком, состоялся такой разговор:

— Слушай-ка, Бастиан, старина, ведь тебя тоже тошнит от этого Ребхана?

— Меня так тошнит, как тебе и не снилось! Ну и эти два типа, скажу тебе…

— Бедный старина Верте… и эти субчики ссудили его деньгами… и этим гангстерам он еще чем-то обязан.

— Я должен спросить тебя кое о чем — можно?

— Давай, малыш, спрашивай!

— Если он не сбывает свое вино и не может получить импортную лицензию на иностранные вина, то почему тогда этому мсье Ребхану живется настолько припеваючи, что он легко жертвует обездоленным беженцам огромные суммы?

— Да, — ответил Томас Ливен, — об этом я тоже думал.