Вот теперь она рассердилась по-настоящему, видел Танакалиан — эта суровая, ясноглазая королева, восседающая на коне посреди отряда солдат. Истинная правительница народа. Истинная служанка народа.

— Смертный Меч, я говорила о совести.

— Лично я полагаю, Ваше Высочество, что изрядное количество монеты может разрешить любые трудности. Не такая ли вера господствует в Летере и Сафинанде, как и в Болкандо?

— Значит, вы действительно решили наброситься на несчастный народ Колансе?

— Если и так, Ваше Величество… неужели вы не ощущаете облегчения? Не говоря даже о малазанах, мы стоим у стен вашей столицы. Захватить королевство… ну, ваше уже у нас под руками. Не нужны дальнейшие походы, трудности и лишения. А малазане уже успешно завоевали Летер. Весьма уютное гнездо — но они решили не сидеть в нем.

— Я именно об этом! — рявкнула Абрасталь, стягивая шлем, распуская каскад буйных, увлажненных потом волос. — Почему Колансе? Чего вам нужно от Колансе, во имя Странника?!

— Ваше Высочество, — сказала не потревоженная нежданной вспышкой монаршего гнева Кругхева, — ответ может поставить нас в сложную ситуацию.

— Почему?

— Потому что вы говорите о совести. Воздерживаясь от объяснений, Ваше Высочество, мы дарим вам возможность заботиться только о своем народе. Вы его Королева, и в этом важнейшее различие между нами. Мы, Напасть, с начала и до конца несем ответственность лишь за себя, за исполнение задачи нашего существования. То же самое относится к вождю Желчу и Горячим Слезам. И, наконец, самое важное: те же обстоятельства определяют путь Охотников за Костями. — Она чуть склонила голову. — А вот принц Брюс вскоре может оказаться перед трудным выбором — вернуться в Летер или сопровождать Адъюнкта и ее союзников.

— Итак, — оборвала ее Абрасталь, — служа лишь себе, вы готовы нести ужас и страдание сломленному народу?

— Мы этого не желаем, Ваше Высочество, но к этому можем прийти.

В потрясенной тишине Танакалиан видел, как тускнеют глаза королевы, как наморщивается лоб. Казалось, душу ее заслонили облака сомнений. Когда она заговорила, голос звучал шепотом: — Значит, вы так и не объяснитесь, Смертный Меч?

— Тут вы правы.

— Вы говорите, что служите лишь себе. Звучит фальшиво.

— Простите, что заставила вас сомневаться.

— На самом деле, — настаивала Абрасталь, — я начала подозревать прямо противоположное.

Смертный Меч молчала.

«Тут вы правы», молча ответил Танакалиан, насмешливо воспроизводя слова Кругхевы, «Всё, что мы делаем, служит не нам, а всем вам.

Бывает ли что-либо более славное? Если нам придется проиграть, если мы должны проиграть — как я думаю — разве можно вообразить конец более приятный? Величайшая в мире неудача.

Да, все знают сказание о Падении Колтейна перед вратами Арена. Но конец наших дней заставит померкнуть это сказание. Мы желаем спасти мир, а мир сделает все что возможно, чтобы помешать нам. Проследит за неуспехом. Смотрите, как мы выдавливаем кровь из каменного сердца!

Но нет. Свидетелей не будет. Если сущее — поэма, мы стоим в тишине между строк, упорные слуги безвестности. Никто не увидит, никто не узнает. Ни могил, ни камней, прикрывающих разбросанные кости. Ни кургана, ни погоста. Мы останемся в пустоте, не позабытые — ведь забвение подразумевает знание — а никогда не узнанные».

Сердце его стучало, восхищенное тонкой красотой ситуации. Идеальный герой — тот, чей героизм не видит никто. Самая драгоценная слава — слава, пропавшая в равнодушном ветре. Высочайшая добродетель — добродетель, навеки схороненная внутри.