— Мало трепанга осталось, — вздохнул Пётр Фёдорович. — И гребешка мало. Вот мы поедем, я покажу вам гору гребешковых раковин. Всё, что осталось от богатейшей банки. А растёт медленно. Годовалая ракушка — с трёхкопеечную монету. Ну, мне пора собираться. Надо в совхоз заехать, парторг в отпуск просится. Значит, до завтра?

— Не беспокойтесь, я всё приберу, — запротестовала Светлана, заметив, что Астахов начал собирать алюминиевую посуду.

— Занесу по дороге на кухню, — мягко настоял на своём Сергей. — А вы отдыхайте. День выдался трудный, да и встать придётся пораньше. Часиков в шесть…

— Кстати, прелестнейшая, — вспомнил Неймарк, — вы тогда были полностью правы. Процент марганца в золе очень высок. Я специально справлялся в лаборатории. Ваши анализы готовы, и вы можете праздновать победу. Особенно богатыми оказались пластинчатые. Весь набор легирующих добавок: никель, кобальт, молибден…

XII

Хоть и белели средь пропыленной колючки верблюжьи рёбра, даже костей не осталось от тех, кто проторил дороги в монгольской степи. Скорее всего они сами возникли, когда загрохотали по караванным тропам колонны трёхосных грузовиков. Тяжёлые жаркие шины сожрали траву и навеки впечатали в жёлтую землю свой бесконечный узор.

Порой двойной протекторный след бежал, то уходя, то вновь приближаясь, вдоль трассы, а то и пересекал её под острым углом, теряясь в глуши. Пологие спуски сменялись подъёмами, когда машина взлетала прямо в вещее небо и дух захватывало, как на качелях, и распахивалась такая безбрежность, что сердце сжималось от радости и тоски. Ах, что это было за небо над выжженной солнцем равниной! Оно обнимало весь мир, все времена года, ход светил и перемены ветров.

Где-то очень высоко слева густо нависали тучи, и горизонт едва угадывался сквозь отвесные нити дождей. Чуть правее в свинцовом замесе уже проглядывали белила. Щупальца ливня постепенно укорачивались, втягиваясь в живое клубящееся нутро, и рядом с радугой дрожали зарницы. А прямо по ходу безмятежно сияло солнце, туманясь изредка в набежавшей дымке. Слева же от него в сжиженном кислороде морозно дымился алебастровый слепок луны со всеми её кратерами и цирками. Степь под ней казалась угольно-серой, ночной, и жутко было взглянуть назад, где непостижимо смыкалось кольцо мироздания.

Да и не стоило оборачиваться. За машиной тянулся непроглядный удушливый шлейф. Тончайшей пудрой оседала вековечная пыль на ресницах, забивала ноздри, першила во рту. Выбирать, однако, не приходилось. Ехать в раскалённой кабине с задраенными окнами было совершенно невыносимо.

Укачанная тряской и жарким всепроникающим светом, Лебедева временами проваливалась в вязкое забытье. Задремав на короткое мгновение, она пробуждалась освежённая и с жадным любопытством высовывала голову. Степной волнующий ветер упруго овевал разгорячённое лицо, трепал волосы, схваченные косынкой, бередя душу незабвенным дурманом полыни. Перебегали дорогу проворные полёвки, посвистывали, вытягиваясь в столбик, сурки, и длинноногие тощие лисы без опаски разбойничали в чистом поле, где от нового века останутся только потерянные железки машин. Их много ржавело по сторонам — лопнувших рессор и распотрошённых фильтров, болтов да гаек. И даже на вершинах холмов, где по древнему обычаю складывали в честь духов каменные кучи — обо, высились теперь пирамидки протёртых скатов с пучком ковыля в чёрной кружке цилиндра.

Былинной была и былинной пребудет вековечная вольница.