Глава пятая

Опадающие листья, разрозненные заметки

Цыгане знали о сокровищах тамплиеров, знали даже, где они находятся! Это знание пришло из Египта — из страны пробковых дубов, атакованных желтыми муравьями. Жимолость оплетала деревья, поднимаясь все выше и выше, словно в безумном желании напоить своим ароматом небеса. Признанные королевы пустыни — кобры; улыбки — как вздохи над тлеющими угольками. Рыжевато-коричневые песчаные дюны, сизые голуби, удоды. Бедуины, так любящие золотые украшения, сокровища из разграбленных гробниц, проданные тамплиерам! Ляпис-лазурь, аметист, алебастр, тигриный глаз, бирюза из разработок на Синае, мумии!

Листочки с записями, брошенные на ветер старого Прованса. Реальность — это то, что полностью совпадает с собой по времени: мы не совсем в ней, пока мы живы, но стремимся быть в ней — так и возникает поэзия!

В настоящей прозе полно двусмысленностей.

На чьем же трупе мухи гудят?

Размеров четыре, но точек пять;

Бесконечная реальность жива опять!

Много недель, а потом уже и месяцев лорду Галену не давал покоя один щекотливый вопрос: каковы права отдельно взятых людей в отношении спрятанных сокровищ! Ему удалось найти идеального человека для обсуждения это деликатной темы — смуглого, с крючковатым носом, с раздувающимися ноздрями: адвоката, от которого просто несло тяжбами. Это был еврей из Авиньона, чудом избежавший печальной участи других евреев. Еврей — тот же брамин, но у брамина есть крайняя плоть. Режем. Режем. Режем.

В эпоху кварков и клонов,

Радиоактивных отходов

Quinx в мистическом раже

Однажды одолеет даже

Мощь пирамиды островерхой,

И на Грааль укажет в ветхой,

Увы, и нищенской суме поэта -

Метафоры души ныне точнее нету!

Когда-то стихи были как крупицы золота в потоке нашего внутреннего времени, но мы давно стали экспертами в не-слушании — экспертами в не-взрослении.

Пруст, столь большое значение придававший Времени, хронологии, воспоминаниям, когда речь шла об истории, тем не менее никогда не задавался очень важным вопросом. В какой момент чистые первозданные звуки водяных часов и степенная статичность длинного носа солнечных часов сменились временем, которое творят искусственные механизмы? В сущности, это можно считать рождением нового типа сознания. Вечное тиканье механизма стало нашим тиком.

Блэнфорд запечатан в стихах,

как в чреве девственницы.

«Быть в зените — и рухнуть,

как песочный замок,

Море смывает меня — балкон за балконом,

Башню за башней, затем мост,

равелин, пандус…

Опять песчинки, песчинки,

опять бесконечные дюны,

Вечные дюны, вечный песок, песок, песок,

Песок без конца и без края».

— Эй, Сатклифф!

— Неужели вы не понимаете?

Мои глаза как будто у меня в груди —

Я всем мешаю этим

никому не нужным зреньем,

И пусть, зато мне ведомы все

будущие царства,

И не рожденные еще цари с царицами,

Увы, глаза, истерзанные морем и песком,

Не выдержали, обратились внутрь,

во Тьму.

И тот, кого нельзя назвать, нельзя любить,

Поводырем мне служит, словно пес».

Наши с ней сердца вступили в диалог; неужели, спустя столько лет, она готова принять и полюбить меня? Наши сердца, как воздушные змеи с перепутавшимися веревками. (Блэнфорд о Констанс.)

Замковый камень неба, синяя Вега, тьма,

Как свободная кошка — синяя звезда,

Маяк и магнит моряков, которые

Подняв паруса, стремятся

к Полярной звезде,

Обуздывая бескрайнее море.