Но Феодора выдержала и, став монахиней, испросила благословения остаться при больнице. Теперь она помогает самым тяжелым, тем, кому особенно трудно прощаться с жизнью — таким, как Татьяна, например. Тяжело умирать, пока ты молод… Первое время она никак не могла примириться, что это несчастье — рак — случилось именно с ней, и ничего, совсем ничего нельзя сделать, потому что поздно уже… Потом плакала, кричала, срывалась в истерику по любому поводу, так, что подойти было невозможно, а теперь угасает, одурманенная лекарствами.

Только сестра Феодора и находила с ней какой-то контакт. Почему-то от одного ее присутствия Тане становилось немного спокойнее, как будто эта тихая женщина с бледным, немного одутловатым лицом знает нечто такое, что ни ей самой, ни родственникам, ни врачам не доступно. Вот и сейчас склонилась над ней, убрала прядку волос со лба, ловко поправила подушку…

— Танечка, больно? Сейчас сестру позову укол сделать.

Таня отрицательно покачала головой.

— Нет… Мне бы супчику. Куриного, с лапшой, как мама варила. Вы попросите, пусть принесет!

Сестра несколько секунд смотрела на нее с явным недоумением. На щеках умирающей появился слабый румянец, и запавшие глаза блестят, но главное — появилось нечто. Такого ей видеть еще никогда не приходилось!

— Сейчас, Танечка! Позвоню, непременно позвоню… — забормотала она. Потом всплеснула руками и выскочила из палаты, беспрерывно крестясь и повторяя:

— Чудо! Истинно чудо явил Господь!

Таня выйдет из хосписа через месяц. Врачи будут удивленно разводить руками, повторяя «редчайший случай спонтанной ремиссии», а пациенты еще долго будут вспоминать о ней, из уст в уста передавая друг другу легенду о чудесном исцелении умирающей.

И у некоторых в глазах загорится маленькая искорка — ведь если даже там, у последней черты, может с человеком случиться такое, значит, есть надежда и для каждого из них! Маленькая, но есть…

Эпилог

Обо всем этом Павел не узнает никогда. Много позже он будет вспоминать это утро со странным смешанным чувством — с одной стороны, чистое сумасшествие, бред, а с другой — ощущение одержанной победы.

И когда Валерик — их с Надей сынишка, что родится в следующем году, спросит: папа, а почему ты больше не юрист? — он не сумеет найти вразумительного ответа. Просто пожмет плечами и скажет:

— Так уж вышло, сынок!

Но это будет еще не скоро… А пока Павел стоял и смотрел, как горит здание, с которым у него было связано столько надежд и разочарований. Вокруг суетились какие-то люди, потом подъехали сразу несколько пожарных машин, и в лучах утреннего солнца даже черный дым казался каким-то нестрашным.

Павел полной грудью вдыхал морозный воздух, в котором уже чувствовалось дыхание приближающейся весны, и думал о том, какое это счастье — быть живым. Вот просто живым — и все! Чувствовать, как в груди бьется вовсе не каменное, а живое и горячее сердце.

Он и сам был немало удивлен, что ему удалось каким-то чудом выбраться из горящего здания через бесконечные лестницы и переходы, не задохнуться в дыму, не сбиться с дороги. Но раз уж так вышло — спасибо Богу за Его милости!

Думал о том, что сейчас он придет домой, к Наде, и расскажет ей все, как было. Она поймет, поймет непременно! Будет долго ахать, нальет горячего чаю с бергамотом, нарежет бутерброды, и они сядут за стол под алым шелковым китайским абажуром.