А наслаждение обитало в комнатах леди Морганы.

Она была живописно-красивой — светло-пепельные волосы до талии, большие чистые голубые глаза, кожа цвета слоновой кости и большие пухлые губы, которые знали все уловки, чтобы привлечь мужчину. А он был самым старательным учеником.

Его предупреждали. Его друзья говорили ему, что она была частной собственностью, что она принадлежит молодому Джону Данну, единственному сыну Сетвика, что его, Квинна, она лишь использовала для того, чтобы вызвать ревность Данна и спровоцировать его на брачное предложение. Но Квинн уже был влюблен в нее, безумно, слепо, особенно после того, как вкусил радости в ее постели.

Это продолжалось до тех пор, пока однажды ночью к ним не ворвался Данн со своими друзьями. Юный лорд ударил Моргану по щеке, Квинн погнался за ним и избил его. Данн требовал сатисфакции, а злость или гордость Квинна заставила его принять вызов.

Дуэль произошла на каком-то поле неподалеку от Лондона. Как сторона, принявшая вызов, Квинн имел право на выбор оружия и остановился на пистолетах.

Это произошло на рассвете чудесного для лондонской зимы дня. Розово-оранжевые полосы освещали небо, а птицы распевали веселые песни… пока не прогремел выстрел. Квинн был лишь чуть задет первым выстрелом. Теперь очередь была за ним. Он прицелился чуть правее Данна, но когда спускал курок, Джон Данн, пытаясь уклониться от пули, встал как раз на ее пути.

Так Квинн впервые убил человека. Не веря своим глазам, он смотрел, как молодой лорд упал на землю. Кровь растекалась по его груди. Затем на них налетела группа всадников. Двое из них спешились и схватили Квинна за руки, в то время как третий, самый старший из них, склонился над поверженным наследником. Когда он поднял голову и взглянул на Квинна, на его лице смешались гнев и горе.

— Ты заплатишь за это… Я сделаю так, что ты пожалеешь, что ты не в аду.

“Пожалеешь, что ты не в аду”….

И Сетвику удалось это сделать, подумал Квин.

Голубые глаза. Карие глаза. Держись от них подальше.

Квинн твердил себе об этом с утра до вечера всю неделю с тех пор, как они покинули Виксбург. Больше всего его озадачивало то, что Мередит Ситон не была даже хорошенькой, возможно, не считая ее волос и глаз, совершенно не принадлежала к тому типу женщин, который привлекал его раньше.

Может быть, говорил он себе, такое страстное желание явилось лишь результатом воздержания. Любая женщина с двумя глазами, двумя руками и двумя ногами выглядела достаточно привлекательной для него. Или, может быть, в нем росло желание чего-то большего, желание нежного союза с женщиной, которую не волновало бы ни его прошлое, ни настоящее. Он знал, что немногие женщины здесь, на Юге, могли бы простить ему его нынешнее занятие. На Юге человек, помогающий рабам бежать, считался хуже, чем вором, он представлял угрозу всему их образу жизни.

Но боль внизу живота была настойчивее, чем когда-либо, и он понимал, что ему необходимо хоть какое-нибудь удовлетворение. Может быть, это отвлечет его мысли от женщины, которая была воплощением всего, к чему он привык питать отвращение. Если бы только в то утро он не видел, как она смотрела на радугу. Это навевало какие-то фантазии, для которых в его голове не было места.

Он услышал громкий звук пароходного колокола и понял, что они подходят к Каиру. Через несколько минут начнет играть оркестр и поднимется целая какофония звуков: свист пара, звон колокола, музыка духового оркестра.