Они идут по странно узкому ущелью. Выше линии густых, словно нависающих над дорогой дубов и буков виднеются лишенные растительности вершины, отвесные и голые, упирающиеся коричневыми шпилями в ослепительно голубое небо. Но здесь внизу, в глубокой мшистой долине, защищенной от обжигающих солнечных лучей, апрельская зелень сверкает всем своим свежим великолепием.

И эти двое, шагающие по тропинке среди зарослей папоротников и цветов наперстянки, чувствуют себя частью этого весеннего великолепия.

Понемногу под влиянием этих будто лишенных возраста мест в них пробуждаются древний охотничий инстинкт и жажда разрушения. Аррошкоа в азарте прыгает то вправо, то влево, ломает, вырывает с корнем травы и цветы; он устремляется вперед, едва что-то зашевелится в зеленой листве, будь то ящерица, которую можно поймать, птица, которую можно вынуть из гнезда, или плавающая в ручье форель; он носится туда, сюда, жалеет, что у него нет под рукой ни удочки, ни палки, ни ружья. Есть что-то дикое и первобытное в его бьющей через край юной силе… Рамунчо же, сломав несколько веток и вырвав пучок цветов, успокаивается и погружается в задумчивость; он созерцает и грезит…

Вот они остановились у скрещения двух долин; вокруг – ни людей, ни жилья. Лишь темные ущелья, где теснятся огромные дубы, а выше – повсюду нагромождение рыжих, обожженных солнцем гор. Никаких следов современной жизни; ничем не нарушаемая тишина и покой первобытных времен. Подняв голову к бурым вершинам, они замечают там, наверху, очень далеко, крестьян, которые идут по невидимым тропинкам, погоняя маленьких осликов; на таком расстоянии эти безмолвные путники кажутся крохотными насекомыми, ползущими по склону гигантской горы. Баски старых времен, почти сливающиеся, если на них смотреть снизу, с этой красноватой землей, из которой они вышли и куда они должны вернуться, прожив свой век, как и их предки, даже не подозревая о существовании иной жизни, иных краев…

Аррошкоа и Рамунчо снимают береты, чтобы вытереть лоб. В этих ущельях такая жара, и они столько бегали и прыгали, что совершенно взмокли от пота. Здесь, конечно, очень здорово, но все-таки им хотелось бы добраться до ожидающих их двух белокурых девчушек. А кругом ни души, и не у кого спросить дорогу.

«Ave Maria» – доносится из чащи совсем рядом с ними старческий хриплый голос.

За восклицанием следует поток слов, изливающихся стремительным крещендо. Это баскская молитва, произносимая на одном дыхании, сначала очень громко, а под конец чуть слышным голосом. Из-за папоротников, опираясь на палку, появляется нищий, грязный, седой, бородатый, настоящий леший.

– Хорошо! – говорит Аррошкоа, опуская руку в карман. – Но в награду за милостыню ты отведешь нас к дому Ольягаррэ.

– Дом Ольягаррэ! – отвечает старик. – Я только что оттуда, а вы, милые, уже пришли.

Действительно, как же они не заметили в сотне метров среди каштанов черный край островерхой крыши!

Он стоит у самой воды, дом Ольягаррэ, большой, старинный, под сенью вековых каштанов. Красная голая земля изборождена следами стекающих с гор потоков; узловатые корни деревьев извиваются, словно чудовищные серые змеи. А нависающие со всех сторон тяжелые глыбы Пиренеев придают этому месту что-то суровое и трагическое.

Обе девушки здесь, в тени каштана; со своими белокурыми волосами и изящными розовыми платьицами они кажутся удивительными маленькими феями, очень современными среди этой дикой первобытной природы.

Они тотчас же вскакивают и с радостными криками бегут навстречу гостям.

Конечно, было бы лучше сначала зайти в дом и поздороваться со старшими. Но они говорят себе, что их наверняка никто не видел, и предпочитают устроиться у ручья, на корнях гигантских деревьев, каждый рядом со своей белокурой невестой.