— Это тоннели естественного происхождения. Они уходят далеко вглубь, — сказал он.

Камень под ногами стал истертым и гладким. По стенам тянулись красные прожилки — работа Первого Племени. Абстрактные рисунки: спирали, вихри, острые углы. Сложные, прекрасные, завораживающие. Попечитель не умолкал и шел быстрым шагом, не оставляя Лив времени их как следует рассмотреть.

— Мой отец был первым человеком без волос, которому позволили пройти сюда.

— Без волос?

— Ах, да! — Он погладил короткую жесткую бороду. — Полагаю, Племя воспринимает нас как людей без волос. Разумно, не правда ли? Даже ваши прекрасные длинные волосы — ничто по сравнению с буйными гривами холмовиков. Наша жизнь слишком коротка, чтобы отрастить такие гривы, не так ли? Мы умираем. Они возвращаются. Снова и снова. Представьте, они наверняка видят нас маленькими, глупыми, капризными, голыми безволосыми детьми.

— Не знаю, господин попечитель. Возможно.

— Возможно? Но это факт! И это разумно. Холмовик считается взрослым лишь после того, как он хоть однажды умер и воскрес. Вез этого таланта нам никогда не заслужить их уважения. — Он остановился, положив руку на дверь. — А отца они уважали. Он был странным, холодным человеком, сблизиться с ним мне так и не удалось. Но так он писал в дневнике: его привели сюда холмовики. Их было трое. Звали их, если это имеет значение, Кек-Кек, Кур-Кур и Кона-Кона Они показали ему то, что покажу вам я, и он почувствовал то, что ощутите вы. Он сел у воды и полоснул руку каменным ножом Кек-Кека от локтя до запястья. Какая сила воли! Отец был рисковым человеком, разве он мог знать, что это сработает? Не знал. Только верил. Он писал, что народ уважал его за способность выносить боль. Они уважали выносливость. Уважали волю и веру. Он перевязал рану рубашкой и спал в пещере семь дней. Рана не загноилась. Кровь сгустилась и не текла. Через семь дней он исцелился. Остался ужасный шрам, и к нему так и не вернулась беглость пальцев, но он доказал то, что хотел доказать. Позже он вернулся сюда с железом. Он понял, что Первому Племени здесь больше не место. Сила пропадает зря, говорил он. На него снизошло Видение, и он построил Дом. — Попечитель открыл дверь. — Мою мать ранила шальная пуля. Дух не смог поставить ее на ноги, но облегчил ее страдания. Конечно, она давно умерла.

— Ах, я...

Он болезненно улыбнулся:

— Мне очень интересно, Лив, считаете ли вы, что мой отец поступил правильно?

— Господин попечитель, я...

— Как человек со стороны, что вы думаете? Сам я не знаю. Не отвечайте сразу.

Он задул лампу. Пещера впереди сияла теплым красным светом.

Попечитель отошел в тень, пропуская Лив вперед.

Пещера была глубокая и темная, как женская утроба, а земля — гладкая и сырая. В самом конце покатого склона мерцал тихий водоем, окруженный высокими камнями, похожими на женщин, стирающих белье, молящихся или готовых принять обряд инициации, как требовала от них какая-то древняя религия, подумала Лив.

Вода светилась мягким красным сиянием.

Стены пещеры, покрытые необычайно изящными рисунками, в туманном полумраке напоминали ветви ив над рекой у Академии.

Лив осторожно села на землю, скрестив ноги.

Вода светилась из глубины. Так свет и тепло проходят сквозь ладонь, если держать руку над свечой, — вот на что это похоже, подумала Лив.

— Очень красивый свет, — сказала она.

Она почувствовала, что ей жарко, и обмахнулась рукавом. В пещере было на удивление тепло.

— Попечитель?

Она огляделась и с удивлением обнаружила, что его нет. Пещера оказалась просторней, чем она думала, глубины ее были сокрыты мраком, и лишь красные отметины на стенах сияли, как путеводные звезды.