|
Я женат был до третьей ходки на зону. Жена была баба дерзкая, целеустремлённая. Зверей изучала. Учёная, зоолог. Мы тогда жили бедно, в однокомнатной квартире. У неё стол письменный стоял рядом с диваном, на котором мы спали. Она этих сраных барсуков изучала: чё жрут, где гадят, как порются. Наблюдала за ними в нашем загородном заказнике, а дома записывала впечатления. И у неё среди бумаг стояли банки с барсучьим дерьмом. Много майонезных банок с дерьмом: свежим, старым — всевозможным. Я к жене не цеплялся, хотя приятного мало, когда квартира походит на лабораторию по приёму анализов. Пишет — хрен с ней. Что я бандюк, её не смущало. Хату возьму — дома денег прорва. На третью ходку ушёл на зону, моя лярва с доцентом-очкариком спуталась, фуфло подставила козлу, чтобы он её работу о барсуках одобрил. Мне с воли братки сообщили. Я задурил, петуха одного запартачил арматуриной, но дело спустили — петух выжил. Вышел я по амнистии, условно-досрочно. Домой прихожу — жена в ноги. Я спокойный. «Ничего, — говорю. — Не бойся». Пошёл за козлом. Тот бледный, трясётся весь, думал, я ему печень вырву! Нет. Я из-за их б… обратно на зону идти не собирался, не погуляв. Привёл его к себе домой, усадил их с женой за стол, поставил перед ними железную чашку — глубокую такую, как тазик, — вывалил из банок туда всё барсучье дерьмо и велел, чтобы они его жрали.
— Ха-ха, калотерапия! — Ондатр проглотил очередной кусок шашлыка, почти не жуя. — Нашёл чем наказать. Они же на барсуках своих помешаны. Им их дерьмо что сахар. — Не скажи, — не согласился Агей. — Вот если ты на машинах помешан, а к тебе братки нагрянут и заставят гайки глотать — приятного мало… — Сожрали они всё до последнего катяка, я доценту на его лысину плюнул, собрал в спортивную сумку своё тряпьё и ушёл навсегда, — завершил свой рассказ Гордей. — А с лярвой твоей что стало? — поинтересовался Ондатр. — Уехала с доцентом куда-то в тайгу, изучать бурундуков. — Теперь они друг без друга никуда… Вместе миску дерьма съесть — это объединяет, — хмыкнул Агей. — Ладно, пацаны, хватит о дерьме, а то блевану, — заключил Ондатр. — Мяса поели, теперь можно баб подрать. Поди, соскучились по бабью? — А то. Постоянно петухов в задницы дрючить приятного мало, — согласился Гордей. — На зоне Саша Гурилин, культурист бывший, ухоженным петухом был. Всегда подмытый, анус смазан вазелином, — оживился Агей. — Я его сначала к себе шестерить взял, у него мускулы — во! А он баран тупой. Накуролесил в простом деле, на меня понты пацаны гнать начали. Я отмазался, а Гурилина запетушил, чтобы знал, как подсерать. Но в рот он плохо брал. — В рот Вонючка хапал умело, — сказал Гордей. — У Вонючки вечно сопли, грязный, рот как ведро помойное, ему вафел ставить западло. Андрей Андреевич, несмотря на пять выпитых рюмок водки, ошалевал от спокойного говора уголовников и их мерзких жизненных тем. На поляне, рядом с дымящим углями мангалом, где жарилась новая порция шашлыков, стоял маленький автобус с зашторенными окнами. Из открытой двери на зов шестерившего урки вышли три юные обнаженные шалуньи с тугими острыми грудями и молодая, но бывалая женщина постарше. Девкам едва ли было по восемнадцать лет, уж очень молодо они выглядели, а бабе — лет тридцать пять. — Поля, Оля, Валя и Светлана Николаевна, — представил их шестёрка. — Эти — студентки колледжа, а она — их училка по английскому. Все подписались на все виды. — Молодец, Кудым… Такое лакомство нарыл. |
