Через несколько недель, 30 января, в Опере состоялся большой костюмированный бал. Ферзен был на нем и веселился, как и все. В конце кадрили к нему подошла молодая дама в белом домино:

— Добрый вечер… Хорошо ли вы повеселились?

Швед, думая о возможном приключении, охотно ответил. Дама рассмеялась — завязался галантный разговор. Распалившийся Ферзен думал уже, как увести эту очаровательную особу куда-нибудь в коридор, как вдруг заметил сомкнувшееся вокруг них кольцо. Маски, казалось, смиренно ждали, пока белое домино наговорятся. Он произнес еще несколько слов, хотел взять таинственную незнакомку за руку, но та попрощалась с ним легким наклоном головы и направилась… к королевской ложе. Только тогда Ферзен понял, что говорил с Мари-Антуанеттой…

Через несколько дней он уехал из Франции, чтобы продолжить свое путешествие по Европе, и увез с собой воспоминание о нежном голосе, изящном стане и больших синих глазах, так нежно взглянувших на него. Он мечтал о ней годы напролет, ему суждено было снова вернуться в Версаль…

* * *

Неосторожность дофины, разумеется, стала известна дю Барри, которая прокомментировала ее с присущим ей талантом:

— Эта рыжая девчонка уже дошла до того, что прилюдно пристает к мужчинам, — заявила она королю. Постаревший, утомленный жизнью, Людовик XV пожал плечами. Через несколько дней дофина назвала фаворитку шлюхой, и та из чувства мести организовала новую волну клеветы. На этот раз ее целью стал развод Мари-Антуанетты. Но она не успела…

Весной король опасно заболел. Врачи определили оспу. По словам Башомона (мы найдем их в его «Тайных мемуарах…»), этой болезнью он был обязан «непомерному удовольствию, испытанному им в Триапоне, где он развлекался с красивой шестнадцатилетней девушкой, предоставленной ему графиней дю Барри. Бедняжка, сама того не ведая, носила в себе вирус этой смертельной болезни, поразившей ее на день позже, чем короля, — она умерла в три дня». Но в оспу никто не хотел верить. Простой люд, потирая ладони, ожидал, пока король перейдет в мир иной… В течение болезни короля окружали шесть врачей, пять хирургов, три аптекаря. В Версале развернулись сцены, достойные пера Мольера. Ле Монье, первый врач, каждый час подходил к постели.

— Сир, необходимо, чтобы ваше величество показали язык.

Король высовывал язык и демонстрировал его в течение пяти минут. Затем он прятал его и звал второго врача:

— Ваша очередь, Лассон!

Лассон подходил к Людовику XV, и тот высовывал язык. Через пять минут он убирал его и звал третьего врача:

— Лорри, а теперь вы!

Исследование языка возобновлялось.

Шесть врачей, пять хирургов и три аптекаря следовали таким образом друг за другом, и каждый из них своему «высказывал свое удовлетворение цветом и красотой этого драгоценного королевского органа». Несмотря на повторные осмотры, кровопускания, лекарства королю становилось все хуже. Четвертого мая он позвал м-м дю Барри.

— Теперь, когда я не обманываюсь по поводу своего состояния, не следует возобновлять метцевский! скандал… Если бы я знал раньше то, что известно мне теперь, вас уже здесь бы не было. Я принадлежу Богу и моему народу. Вам необходимо завтра же уехать.

Когда м-м дю Барри это услышала, произошло то чего она опасалась уже несколько дней: ей просто стало плохо — из апартаментов короля ее вынесли без чувств… Вечером, поняв, что для нее все кончено, фаворитка, вся в слезах, села в карету и уехала в Рейль чтобы дать королю возможность получить последнее причастие.