|
Историки ее уверяют, что прообразом для таких лагерей послужили каторжные поселения английской короны в Австралии. Говорят, что такие же поселения создавались и рабовладельцами Древнего Рима в их колониальных владениях, что упоминание об этом будто бы можно найти у Тацита или у Флавия. Впрочем, не это существенно. Существенно то, что «облака» смоделировали человеческую жестокость, а человеческая жестокость придумала и оборудовала Майн‑Сити. То, что мы видели в бараках, кухнях и на плеточном плацу, где наказывали провинившихся окованными медью ременными плетками, можно сравнить с любой гиммлеровской фабрикой смерти и описание увиденного заимствовать из любого документального фильма, смонтированного по материалам Нюрнбергского процесса. Будет очень похоже. Несколько архаично, не столь модернизованно: не было печей, газовых камер, изделий из человеческой кожи, стерилизации… Но древние формы человекоистребления, вплоть до травли собаками, применялись здесь ревностно и успешно.
Собак, впрочем, я отменил, плетки тоже. На самом большом плацу я собрал всех блок‑боссов – типичнейших капо, с выражением жестокости и хамства на лицах. Они были в таких же серых мундирах, обшитых вместо галуна черной тесьмой. В отличие от «золотарей‑галунщиков», в лагере их называли могильщиками. За голенищем у каждого торчала плетка. Плетки были первое, что я увидел. С них я и начал. – Вынуть плетки, – скомандовал я. Недоуменно, но послушно плетки были извлечены из сапог. – Теперь выбросьте их на два шага вперед. Перед строем мундирных блок‑боссов легла почти ровная линия ременных треххвосток с медными наконечниками. У меня в комендатуре был не то управдел, не то писарь, почти мой однофамилец Онэ. Он тут же вел записи для приказа. Если первое мое распоряжение вызвало у него, как и у всех, только недоумение, то последующее повергло в ужас. – Плетки сжечь, а все плацы уложить дерном, – приказал я. – Пусть будут лужайки для отдыха. Наступила глубокая тишина, которую Онэ прервал не сразу, но все‑таки прервал. – Пункт седьмой охранительного устава гласит: плетка с тремя хвостами считается непременным условием всякого наказания, – деревянным голосом произнес он. – Пункт седьмой временно отменяется, – сказал я. Онэ вскочил: – Кем отменяется? – Мной. Не задавайте лишних вопросов. Молча стоял каменный строй блок‑боссов. – Почему вы ходите всюду с собаками? – спросил я. Онэ снова подпрыгнул, как чертик из ящика. – Пункт восьмой… – начал он. – Пункт восьмой временно отменяется, – перебил я. – Собаки используются только за колючей проволокой. Никакой травли людей на территории лагеря. Все. Так было покончено с плетками и собаками. Кроме того, я закрыл все карцеры – земляные норы без света и воздуха, ввел наблюдение за безопасностью работ на лесоповале и в шахтах и увеличил дневной рацион для рабочих. Порядок в столовых и лазаретах наводил Оливье. На большее я пока не рискнул, да и реформы вводил не для того, чтобы задобрить рабочих и вызвать у них признательность к новой начальственной метле, а с тем, чтобы внести некое смятение в умах, отсрочить тем самым подготовку мятежа. Мятеж не должен начинаться без участия и до вмешательства Сопротивления. Джемса я в бараках не нашел, но имя его в списках видел. Значит, Джемс был жив и, по‑видимому, относительно здоров, потому что в больнице не числился. Мой интерес к нему тотчас же привлек внимание Онэ: мои предшественники не интересовались заключенными. – Вы знаете, кто этот Джемс Стил? – спросил он. – Знаю, – ответил я хладнокровно. – Бывший редактор подпольной газеты. |
