– Один вопрос, лейтенант, – наконец прошамкал Губач: зубов у него не было.

– Говори.

– Обратно поедем тоже в кузове?

– Зачем? – спросил я как можно естественнее: не показывать же им, что я чего‑то боюсь. – Обратно охранять нечего.

Мне показалось в темноте, что Шнелль легонько толкнул Губача. «Ничего, на обратном пути отыграемся», – только и мог означать этот толчок. Но, может быть, все это мне только показалось: у страха глаза велики.

Уже не возражая, Шнелль и его подручный полезли в открытые двери фургона. Я сел в кабину.

Так начался рейс.

23. ФИОЛЕТОВОЕ ПЯТНО

Он мало чем отличался от моего первого рейса, когда меня одного пересадили в пустую кабину и я в полудреме проехал по Городу до каменных складов Си‑центра. Только сейчас я не дремал, пристально всматриваясь в поблескивающую даже в ночи стекловидную пленку шоссе: не промелькнет ли с краю какая‑нибудь скользящая тень или перегородит путь поваленное дерево? Я знал, что машина «увидит» это раньше меня, и все‑таки всматривался: ничто не должно было помешать сегодня так тщательно выработанному нами плану.

Но путь был свободен, ни одно дерево не упало на шоссе, машина бесшумно уходила в темноту, не встречая препятствий. Так мы доехали до Города, мелькнули стены въездной полицейской заставы, освещенные двумя тусклыми «газовками» на столбах; потянулась цепочка таких редких и тусклых городских фонарей; как река ночью, плыли навстречу темные и безлюдные, будто вымершие, улицы, слепые дома и витрины за железными шторами. «Сен‑Дизье, – еще раз подумал я, – Сен‑Дизье. В такой же безлюдной ночи сидели мы с Мартином подле офицерского казино, пока женщина в шуршащем шелковом платье не вышла на улицу – принести нам свет, свободу и жизнь». За одну эту вымершую пустыню таких, как Бойл и Шнелль, следовало вешать, вешать и вешать, как вешали палачей из зондеркоманд – всю эту гестаповскую скверну. Но пока еще неприступной крепостью тянулись по улице глухие стены Си‑центра, горел фонарь над пропускной будкой и послушные галунщики открывали ворота нашей машине.

А далее – все как обычно. Шнелль и Губач помогали сгружать на весы ящики и контейнеры, а я заполнял рапортичку, обмениваясь репликами с дежурными по складу:

– На этот раз благополучно?

– Вполне.

– Опять урезали мясо и птицу.

– Разве? Я не в курсе.

– Весы показывают. А шампанское и коньяк уже не в одном, а в двух контейнерах, и деликатесов более восьми тонн. Поди посмотри.

Но смотреть мне не хотелось, кроме того, я ему верил и, сыграв наивность, спросил:

– А почему?

– Мы кто? – засмеялся дежурный. – Мы запасник. А для кого запасать? Для себя.

Я заметил, что Шнелль поодаль прислушивается к нашему разговору, и скомандовал:

– По местам!

Шнелль уже пропустил Губача в кабину и ждал меня.

– Возвращаемся рядышком, Ано. Выполняю приказ, – сказал он с наигранной почтительностью. – Так что проходи и садись посередке как старший.

Я все еще медлил.

– Или боишься?

Не мог же я показать этой твари, что и в самом деле боюсь. Но сесть между ними – это конец. Я подумал и ответил:

– Ладно. Проходи ты. Я сяду с краю.

Он пожал плечами с подчеркнутым равнодушием:

– Твое дело.

Мы выехали на стрежень проспекта и вновь поплыли по нему – по все той же тихой и темной реке: крутые высокие берега, безлюдье, тишь. Машина вернется в последние предрассветные минуты, значит, Шнелль с напарником постараются напасть ночью.