— Никогда! — вскричала Иоанна. — Только не Ричард. Они слишком удивлены, чтобы хотя бы подумать об этом.

В тот вечер мы высадились на берег и через разрушенные ворота прошли к странному розовому дворцу, откуда бежал Исаак. Это был прекрасный дом, совершенно не похожий ни на одно здание на Западе. Единственные ворота в сплошной белой стене вели во внутренний двор с многочисленными фонтанами, темными деревьями и цветущим кустарником, уставленный большими мраморными вазами, полными цветов. Восемнадцать широких ступеней вели из него на широкую веранду, опирающуюся на мраморные колонны, и дальше, в большие, великолепные комнаты, почти пустые, если не считать низких мягких диванов, разложенных прямо на полу подушек да мраморных или серебряных столиков высотой не больше восемнадцати дюймов. Этот простор, пустота и необычность словно чем-то угрожали, и, проходя по помещениям дворца главного киприота, я не мог отделаться от мысли о том, как тосковала бы здесь Беренгария, если бы Санчо удалось выдать ее замуж за Исаака. В этот вечер, когда живой и невредимый Ричард был рядом с нею, на расстоянии вытянутой руки, она была так счастлива, что незнакомая обстановка лишь добавляла ей радостного волнения.

Из-за отсутствия привычной мебели на пришлось сидеть на подушках или просто на корточках, с соблюдением при этом рангов, и есть за карликовыми столиками, что вызывало нескончаемые шутки. Среди этого веселья, стараясь держаться не особенно близко и не слишком ревниво смотреть на пару, сидевшую бок о бок на диване — он с аппетитом ел и прилежно пил, как и подобало победителю, а она, с лицом, пылавшим от счастья, наслаждалась его близостью, — я не переставал думать о том, что видел за стенами дворца, и находил мало утешения в своих мыслях. Там была старая смуглая женщина, худая как палка — она несла ведро воды, когда ее накрыл камень, выпущенный из баллисты. Выпавшее из руки ведро откатилось и лежало здесь же, рядом с камнем, размозжившим ее череп.

Но не только баллисты принесли сюда разрушение и смерть. По дороге во дворец я видел маленького мальчика-киприота, лет семи-восьми, который цеплялся за дверь своего дома, не давая войти туда одному из норвежцев. Тот шипел, как гусь. А рядом крутилась тощая желтая собака, завизжавшая в агонии, когда воткнул ей в бок обломок стрелы.

Мог ли я теперь чувствовать жалость к этой старухе, мальчику и собаке? Я, хладнокровно убивший за один день две тысячи восемьсот сорок четыре человека? Я, поднявший руку, чтобы утопить людей в горячей крови…

3

Я не могу писать о свадьбе миледи Беренгарии и Ричарда Плантагенета как свидетель, потому что лежал пьяный на заднем дворе. Я подстригся, надел свой лучший костюм и отрепетировал музыку, которую собирался играть. В последний момент я зашел на кухню, полную пажей и слуг, а также стражников, пивших вино и хватавших куски поджаривавшегося на вертелах и в печах мяса и в самом веселом настроении помогавших друг другу одеваться. И думал о ней, такой, какой только что ее видел. Она была вся в белом с золотом: белоснежное платье с золотыми лилиями, золотистая накидка с белой каймой и такой же подкладкой… и широкий золотой филигранный обруч, сработанный той же семьей искусных мастеров, что воздвигли ажурный золотой алтарь в памплонском соборе, окружал ее шею и закрывал шрам. Красивая, лучащаяся счастьем… И я представлял себе, давно пережив это в своих снах, как ее черные благоухающие волосы, холодные, но дышащие теплом, теплые, но таящие в себе холод, рассыплются по груди любимого, как раскроются розовые губы и начнется поцелуй, мягкий, потом настойчивый при встрече с зубами и снова мягкий и нежный после соприкосновения языков. Я переживал во сне все интимные прикосновения плоти — колен, живота, грудей и бедер, кроме одного — каждый раз к моменту завершения сон уходил, я просыпался и, охваченный чувственной истомой, устремлялся к колодцу, потому что холодная вода, будь она освящена или нет, всегда большое благо.