Не прошло и десяти минут, как я понял, что единственный лагерь, который я когда-либо видел, — чистые, ухоженные, строгие ряды шатров в Мессине — вовсе не был лагерем. А вот то, что предстало перед моим взором сейчас, было действительно лагерем — беспорядочная масса шатров, навозных куч, разбитых бочек, пьяных новобранцев, ссорившихся между собой от безделья людей, помоек с гниющими отбросами пищи и полуголых женщин, лениво развалившихся на солнцепеке.

Позднее, проходя бедными кварталами Акры, Арсуфа и Яффы и наблюдая грязь и разврат, я задавался вопросом, не было ли все это результатом морального разложения. На протяжении всей кампании мне казалось, что непроходимая грязь восточных городов, так восхитительно выглядевших издалека и оскорблявших глаз, нос, уши при более тесном контакте, все больше распространялась и влияла на манеры и нравственность крестоносцев.

Даже Ричарду не удавалось создать в Палестине хороший, чистый лагерь. Он пытался делать это с помощью наставлений и примера и вплоть до строгих наказаний. Он запирал пьянчуг-новобранцев, но те по ночам вырывались на свободу, издавал бесчисленное количество приказов, запрещавших приводить в лагерь женщин, но после нескольких спокойных дней снова появлялись шлюхи всякого рода, отбросы европейских морских портов или уцелевшие от насилия и резни в городах Востока. Он организовывал небольшие отряды для вывоза нечистот, строил сборники отходов, и вокруг каждого лагеря пылали зловонные костры, но грязи меньше не становилось и крестоносцы по-прежнему жили в условиях, сравнимых с теми, в которых жили самые последние из их врагов. Росло потребление наркотика, изготовлявшегося из опийного мака, который мы, подражая сарацинам, называли опиумом. Его принимали люди, страдавшие от незаживающих ран, возвратного тифа, открытых язв, лечить которые мешали жара и пыль. Сразу же после создания очередного лагеря его начинали осаждать бродячие торговцы опиумом, который утолял боль, успокаивал, вызывал галлюцинации — и за все это приходилось расплачиваться трудно достававшимися деньгами, болезненным пробуждением от сна, ломотой в костях и отчаянием в душе.

Однако утро сияло по-прежнему. Вид лагеря вызывал у Ричарда отвращение, но он не терял бодрости и энергичности.

«В бездействии начинают разлагаться все армии, — говорил он. — Когда мы приставим свои лестницы к этим стенам, для пьянства и распутства времени не будет». Он ехал дальше, острым глазом замечая все непорядки, все, что требовалось исправить, пока мы, наконец, не добрались до того места, где находилась штаб-квартира архиепископа Болдуина Кентерберийского. Он, епископ Солсбери Хьюберт Уолтер прибыли сюда одновременно с лондонцами и людьми из Кента, когда Ричард был еще в Мессине.

— Оставь их, они приучены ждать, — сказал Ричард, имея в виду лошадей, и я воспринял его слова как приглашение спешиться и следовать за ним в шатер. Мне хотелось увидеть Болдуина — одного из тех немногих людей, кто завоевал репутацию своей святостью, сочетавшейся с карьерой политика.

Чуть ли не в самом дверном проеме стояла узкая кровать, на которой, опираясь на множество подушек, лежал какой-то старик. Глаза его были закрыты и казалось, что он мертв, но темные, растрескавшиеся губы шевелились, и из них вырывался поток слов, произносимых низким, хриплым голосом. Молодой священник, пристроившийся, сгорбившись, на табурете у изголовья кровати, быстро писал, стараясь не упускать слов, извергавшихся без единой паузы, так необходимой писцу, которому что-то диктуют.